Три правила мафии

— А говорят, мафия пунктуальна, опоздание считается неуважением к коллегам. Карие глаза щурятся, он смеется надо мной. Только ему и позволяю это. Вальяжно проходя в комнату, я лишь фыркаю в ответ. Пускай смеется: смех продлевает жизнь, в его возрасте и профессии это полезно. Это полезно нам обоим в нашей ситуации. Пригласить его в следующий раз на шоу комиков, что ли? Внезапно опомнившись, опускаю взгляд: смотреть после долгой разлуки сразу ему в глаза, все равно что с целого торта крем слизать — а я люблю самое сладкое оставлять напоследок. Но — что это? Он что, в рабочей форме? Совсем охренел? А если бы поняли, что он настоящий коп?! Что он — ко мне?! Вдох, выдох, заставляю напрягшиеся мышцы (особенно екнувшую сердечную) расслабиться. Невозможно. Все в порядке. В этом грешном районе полицейский — второй по популярности ролевой костюм. Или третий? Задумчиво хмурюсь, оценивающим взглядом пробегая по его фигуре, и качаю головой. Если на нем, то для меня — первый. Темно-синие штаны, широкий черный ремень с бляхой, заправленная под него цвета штанов рубашка, обнимающая бицепсы. С усилием сглатываю, наблюдая, как те проступают под кожей (и это он еще расслаблен!). Пуговичка к пуговичке застегнута, воротничок разглажен — педант в своей надоедливой форме. Ему идет, но мне больше интересно не какая на нем одежда, а какой он без нее. Изменилось ли что за три месяца? Знакомый трепет проходит вдоль позвоночника, банды мурашек со всего тела стремятся в одну точку. Вздрагиваю. — Ты мне не коллега, — опомнившись, бросаю я и тут же без перехода добавляю, — раздевайся. В горле пересохло, последнее слово вырывается наждачкой по металлу, когтями по стеклу, ножом по кости. Когда мои руки хватаются за пряжку его мамма-миа-раздражающего ремня, он снова смеется. — Что за нетерпеливая молодежь! А поговорить? Даже не выпьешь со мной за прекрасный вечер под свою любимую пиццу? Я почувствовал ее запах еще с улицы, только подходя к мотелю, слюни едва подобрал перед входом в оговоренный номер тридцать четыре, а что не успел — надеюсь, успешно замаскировал под страсть, но покачал головой. Пиццу я могу купить сколько угодно и когда угодно. Время с ним — нет. — Алкоголизм семья не приветствует, — отмахиваюсь от предложения и лезущих прямо в нос запахов орегано, ветчины, сыра и томатного соуса. Про волшебный аромат теста молчу и закусываю губу в усердии. Пальцы соскакивают по уже нагревшемуся и влажному от моих ладоней ремню, но — пряжка поддается. Дальше проще: пуговица, молния ширинки, штаны с трусами стянуть до колен. Облизнуть губы. — Семья и связи с полицейскими, мягко говоря, не приветствует, — едва успевает ответно подколоть меня он, а потом выдыхаю прямо на его твердеющий член. Касаюсь дыханием, как губами. — Фабио… Я закрываю глаза. Мамма Миа, почему мое имя звучит… так? Почему оно звучит так только у него? С закрытыми веками голова кружится сильнее — словно из бара выкатываюсь в душную ночь. Как пьяный и хватаюсь за его бедра. Пытаюсь вдохнуть, расправить кислородом сжавшиеся легкие — внутрь врывается запах: кофейный гель для душа, антибактериальное мыло, немного пота и под всем этим — его собственный. Прижимаюсь крепче и вдыхаю снова, будто идущая по следу ищейка. Но я не ищу. Я нашел. Глажу упругие ягодицы, мну их, а потом сжимаю. Хватаюсь за его бедра почти отчаянно, почти слишком. Чувствуй же, как я соскучился, я не стесняюсь это показать! Покажи же и мне! Он молчит. Молчит, даже когда я коротким пробным движением облизываю его член, а потом жадно смачиваю слюной. Ее столько явно от голода: но по пицце или по нему? Ответ очевиден — иначе у меня во рту был бы треугольный кусочек. Крепкие ладони на моих плечах — не сжимают, поглаживают. Беру его в рот до конца, до защекотавших нос жестких волос. Хватка ни на чуть-чуть не усилилась, сверху слышно почти ровное дыхание. Хочу укусить. Не ради боли — чтобы не был таким спокойным, не со мной! Я люблю его нежность, но сейчас хочется, чтобы он взял этими мозолистыми пальцами меня за шею, сжал, схватил за волосы. Хочется, чтобы я начал физически задыхаться с ним так же, как душевно задыхаюсь без него! Когда начинаю вдобавок массировать мошонку рукой, его пальцы и правда сжимаются. Как я хотел, но тянут меня не вперед, а вверх. — Фаби… встань. А голос-то у тебя не такой уж спокойный, мистер полицейский? Я почти удовлетворен. Почти. Неохотно выпускаю его влажный и — боже — такой твердый член, чмокаю в раскачивающуюся прямо перед носом головку и поднимаюсь. Да, не смотри так укоряюще, я специально встаю, задевая член то грудью, то бедром. Да, моя рука будет там, поддерживать огонь желания трением, чтобы ты не вздумал сообщить: «Вообще-то я приехал на пять минут и потому не раздевался». Короткий миг молчания — и хочу съязвить, подтрунить, подколоть, дать выход всем обидам на то, что заставил меня так долго ждать, что и сейчас дразнит своим терпением!.. Но — ммм! — миг упущен, а с занятым ртом не поговоришь. Его губы такие же мягкие, как в воспоминаниях — взрывной контраст с отпущенной в разлуке колючей эспаньолкой. Забыв, что не люблю растительность на лице, убираю руку с члена, хватаюсь обеими за плечи, прижимаюсь тесно, жарко. И прикусываю, посасываю, целую в ответ, стараясь ни на секунду не отрываться. Его язык ласкает мой, теряюсь сначала (практики не было четверть года, шутка ли), но быстро подхватываю. Я вообще быстро учусь. И вот уже он, откинув всю напускную холодность, тянет с меня майку вверх. Воздух кусочками льда проходится по разгоряченной коже — нужная добавка в наш пьянящий коктейль; губы размыкаются, а потом меня резко разворачивают и прижимают к стене. Мелькает ревнивая мысль: наверно, ему это привычно, он часто так заламывает преступников (других). Дальше по сценарию: наручники, вы можете хранить молчание, поездка в камеру… Со мной, пусть я тоже преступник, сценарий другой: крепкие объятия, вы можете стонать, поездка на кровать… Нет, на нее еще рано. Слышится шорох его брюк, откинутых в сторону — снял их только сейчас? Тихо смеюсь: наверное, до этого как гейша ходил. Или как стреноженный бы… Ох! Отточенным движением стопы раздвигает мои ноги — эй, я же чуть не упал! — и поднимает свое колено. От удовольствия веки трепещут. М-м! Колени слабеют, до того сладко и ритмично оно нажимает на напрягшийся член! Трусь в ответ… Не то. Мешает! — Сними… — задыхаюсь, — сними их уже! Тихий смешок щекочет ухо. А потом язык!.. Все же оседаю; ему приходится придавить меня к стене грудью. Щекой ложусь на стену, не обращая внимания на пахнущую краску, весь обращаюсь к щекочущим прикосновения языка, что обводит раковину, а потом постепенно сужает круг, чтобы — да! — вдвинуться внутрь. Словно тем, что я так хочу, туда, куда так хочу. Членом тыкается в ягодицы, пока проворно расстегивают мои джинсы. Вздох-всхлип, только не дразнись! Рывок вниз, послушно переступаю. В голове бьется только одна мысль. — Пожалуйста, — практически мольба, — в правом кармане. Согласия не слышу, кивка не вижу — но он нагибается и быстро шарит в брюках. Изнемогая, утыкаюсь лбом в стену и наклоняюсь, прогибаюсь в спине, выпячиваю, намекаю, умоляю. Влажные пальцы томительно сжимают ягодицу и вдруг щипают ее до моего громкого, неожиданного стона-вскрика. Эй! Не дают возмутиться, проскальзывают между. Наконец-то! Кусаю губу почти до крови — это точно надо внести в список пыток, пытка бездействием! Один надавливает: слегка, дразня, как будто его хозяин сам не хочет скорее войти, воткнуться разом до конца! Второй… Я напрягаюсь. Не от боли — от желания нанизаться на эти восхитительные пальцы. Знаю, что он не позволит. Еще отстранится, чего доброго! Когда-то он сказал, что лучше умрет, чем причинит мне боль. И с тех пор причиняет удовольствие. Третий. Тянет, давит, так… не то чтобы непривычно — скорее, забыто. От замешательства эрекция слабеет, я сжимаю свой член у основания — вспышки в глазах, со свистом втягиваю воздух. Теперь сжимаюсь на пробу внизу. — Расслабься, Фаби, — конечно, он замечает это. Но не мою игривую улыбку: о, я расслаблюсь, как скажешь, мистер полицейский. И напрягусь тогда, когда ты меньше всего будешь ожидать. Огладив меня напоследок пальцами изнутри, быстро вынимает их. Снова короткая заминка, уже не нужный пузырек летит к нашим штанам. Скользко тыкается — слишком высоко. Слишком низко. Когда решаюсь направить его сам, попадает. Ох, как попадает! Замираю почему-то на одной ноге, как цапля, как застигнутый сигнализацией вор. Как тот, кого наконец-то сейчас трахнут. — Тш-ш-ш, я потихоньку, — успокаивает меня зачем-то. Рукой подхватывает за ляжку мою задранную ногу, поднимает ещё, отводя в сторону — и ощущение невероятной раскрытости наполняет меня. И только с ним я быть раскрытым не боюсь. Готовлюсь, зная, что сейчас будет больно: так долго не было, я сам просто передергивал, не игрался там даже пальцами, его территория, — но он не спешит. Как и обещал. Медленно надавливает; не знаю, что хуже: когда быстро, разом, или вот так, дразня и постепенно? Внизу режет. Шиплю… — Вот и все, — поцелуи осыпают мои плечи, шею, скулу, уголок сжатых губ. Я чувствую его всей задней стороной тела — и это совершенно прекрасно. Начинаю елозить вправо-влево, чтобы почувствовать и твердый член внутри, чуть подаюсь вперед… Назад меня уже притягивают за бедра. Резко, с хлопком. И еще, еще! Он трахает меня, больше не стесняясь непонятно чего — и так же не стесняясь я поощряю стоном каждое его движение. Сильнее! Член скользит внутри, пальцы на моих ягодицах оттягивают их в стороны — и я чуть не кончаю, только представляя, какой вид ему открывается. Если бы у нас телефоны не были одноразовыми, записал бы себе видео на память. Пытаюсь извернуться, пытаюсь поймать его губы прямо в движении, прямо в момент, как он вставляет в меня по самые яйца. Удается. Поцелуй соленый от выступившего над губой пота — его? моего? — зубы стукаются, и язык страшно высовывать — но у мафии нет страха. Иначе бы я не пришел сегодня сюда. Высовываю, облизываю его губы, открываю рот — шлюховато, приглашающе. Едва наши языки соединяются, он резко ускоряется, и мне приходится отвернуться к стене и держаться. О боже, за что держаться, когда хочется сойти с ума от нарастающего — куда больше? — темпа? Остервенелая скачка прекращается резко. Прихожу в себя распластанным по стене, с выбившейся из хвоста кудряшкой во рту. Ягодицы горят от шлепков, бедра щиплет — поцарапал? Член готов взорваться от напряжения. Я весь готов взорваться. Ноги почти не держат — не одного меня. Когда я, развернувшись, толкаю его на кровать, он послушно падает. Скрип пружин — простите, соседи (хотя вы занимаетесь тем же). Снова, когда я забираюсь следом. Он пытается встать; мотаю головой, быстро оседлываю бедра и снова вжимаюсь опухшими губами в его. Как хорошо… Рукой шарю внизу, между нашими телами. Пальцы натыкаются на жесткие курчавые волосы, пощипываю — недовольно кусает меня за язык. М-м!!! А меня, значит, за жопу щипать можно? Нащупываю член, нетерпеливо сажусь, синхронный выдох, жар сплетающегося дыхания… Вся встреча — набор суетливых фрагментов. Не хочу так! Заставляю себя остановиться и выпрямиться, хочу насладиться видом. Хочу запомнить его — кто знает, сколько еще пройдет времени до следующей встречи? Сердце неприятно тянет от одной мысли, и я открываю глаза. Дыхание замирает. Лежит так восхитительно беспомощно. Опрокинут на лопатки, прикован к кровати моими руками за запястья, смотрит так… многообещающе — еще неизвестно, кто из нас покорен. Вспотевший, черный ежик волос весь мокрый. Цыкаю — ну конечно, он же еще в рубашке! Непорядок. Напрягается, когда принимаюсь за первую пуговицу, но ничего не делает: знает, я все равно добьюсь своего. В первый раз, что ли. Вторая, четвертая, седьмая, десятая… и когда им введут рубашки на молнии? Все! Поспешно распахиваю ткань — отлипает как вторая кожа — и любуюсь смуглой грудью. Седой волос, другой… раньше их не было. А вот косой полукруг шрама на месте. Почти рядом с сердцем, почти оборвал жизнь. Хотя должен был оборвать мою. — Фабио, это был мой долг. Хватит на него каждый раз смотреть, будто на лик девы Марии. — Ты мог умереть, — тихо, не громче выдоха. — А ты бы точно умер. — На это мне, как всегда, нечего ответить. — К тому же я был должен твоему отцу. Как я теперь должен тебе. К дьяволу этот невозбуждающий диалог! Медленно поднимаюсь — его потемневший взгляд волей-неволей соскальзывает вниз. И я замедляюсь, показывая своему благодарному зрителю выходящий из меня член. Почти головка, почти выпал… чувствую грань и балансирую на ней, двигая бедрами по кругу. Чуть вниз — и обратно, чуть вниз — и обратно, чуть вниз — и резко опускаюсь. Хриплый вдох. Я не сдаюсь, поговорим позже. Потом… Здесь и сейчас нет места прошлому. Здесь и сейчас нет места будущему. Только настоящее. И все — по-настоящему. Наконец-то не во снах. Под ритм нашего единения изворачиваюсь и склоняюсь к его груди. Целую сосок, пощипывая другой пальцами. В ответ мой любимый ерзает подо мной всем телом, пытается подкинуть вверх бедрами, пытается углубить ласки, хотя я и так ощущаю себя до предела наполненным. И все касается, давит там, где надо, проезжается по этому чувствительному месту, словно по самому средоточию всего, что я способен испытывать. Что испытываю — к нему. Мысли путаются. Уже не отмечаю, когда его член входит и выходит: все сливается в единое бесконечное удовольствие. Мой член, все еще зажатый между животов, напрягается все больше, я уже… не могу… Просто — не могу! Очередным неразличимым движением он словно толкает меня в пропасть — и я лечу. Прихожу в себя от каких-то потряхиваний. Опираюсь на дрожащие руки, смеюсь своей мимолетной приятной слабости. Смеюсь уже более неловко, когда замечаю, что закончал ему всю грудь — о, даже мне на шею попало! Утираюсь, поднимаюсь встать… Он крупно вздрагивает подо мной и одновременно хватает за бедра, усаживая обратно. — Ты не кончил, — не спрашиваю, утверждаю. Я его могу хоть год не видеть — все равно буду помнить привычки и особенности. — Да я рад бы, — вздрагивает, — да мне не дали. Мне почти стыдно. Вот не мог я потерпеть! Наверняка оставалось немного, раз так сильно подкорачивает, все сбилось почти у финиша… Но я не мог потерпеть. Я и так терпел три месяца. — Обнимемся? — и эти лукавые искры я знаю тоже. Не дожидаясь ответа, он хватает меня за плечи, прижимает грудью к груди. Эй! Рывок, не успею проглотить возмущение — кровать и потолок меняются местами, простынь липнет к мокрой спине. Не меняется лишь его лицо передо мной, его все еще твердый член во мне. Грудь холодит размазавшейся спермой, когда он отстраняется. — Скрести ноги, Фаби, — просит он, и я повинуюсь. Он всегда начинает медленно. Входит, словно в первый раз, лениво качая бедрами. Спускаюсь взглядом по дорожке черных волос от живота до паха, до члена, что ритмично двигается во мне. Он влажно блестит от смазки, и я сглатываю желание взять его в рот. На вкус должен быть клубничным, я такую смазку брал… Движения ускоряются. Каждым он проталкивает меня дальше по кровати. Стукаюсь пару раз головой о спинку, потом он со смешком прикрывает мою макушку ладонью. Улыбаюсь в ответ — заботливый. Снова вдвигается, быстрее. Быстрее! Держусь крепче, когда он втрахивает меня в кровать. Скрип, стук, стон. Двигаюсь бедрами навстречу, пытаясь уловить миг… скоро, скоро… его член напрягается, проезжается по простате особенно остро, — и я со всех сил сжимаю анус. Обещал же повторить, когда будешь меньше ждать. — Фабио! — и он срывается на рваные фрикции. Потом выдвигается сильно, замирает, вытянувшись всем-всем телом, жмурится… Без сил опускается на меня. Даже мокрые его волосы так приятно ерошить пальцами. Улыбаюсь, в голове все еще эхом звучит мое имя — все же оно в его исполнении становится особенным. Принадлежащим только ему. Как и я. Прости, семья. А я молодец, что снова нашел силы ни разу не произнести его имя — настоящее имя. Нельзя. Я его даже про себя не произношу, не то что вслух. Нельзя, чтобы оно касалось этих стен. Нельзя, чтобы ты, вездесущая мафия, семья, его услышала. Чтобы ты забрала его у меня. Обмякший член уже выскользнул из меня. Морщусь: внизу немного саднит, смесь из наших жидкостей будто въедается в незаметно когда появившиеся трещинки. Максимальная близость уже не такая приятная, это же сколько на мне сейчас лежит килограм? И почему об этом не думается во время секса? Кажется, кто-то набрал на пончиках за вредность, хе-хе. Жалостливым: «Жарко-о!» — я вынуждаю его перекатиться с меня на кровать и, довольный, ложусь на плечо. Старенький будильник на тумбочке показывает, что у меня есть еще немного времени… Пальцем безотчетно нахожу бугорок шрама и начинаю оглаживать. Я никому из семьи не говорил, что мой отец был полицейским. Это как бы табу (хмыкаю — наверное, мне стоит проверить значение слова в словаре с учётом моих подпольных — половых — связей) . Так что про него мафия не знала — даже я сам не знал, пока не объявился его напарник, мой теперь… друг? Возлюбленный? А разве важен статус? Последний раз я видел отца, когда мне было пять: мы тогда пытались улететь из Мадрида, был какой-то очередной замес среди криминалов… Улететь пытались не мы одни, а в толпе, как оказалось, слишком легко потеряться, если ты всем по пояс ростом, а ладошки от пота скользкие. Он сказал, что отец пытался меня найти неделю, а потом был вынужден смириться. Переехал в Канаду, работал там десять лет, пока не лег на гранату от какого-то из бастующих, спасая своего напарника. А тот в благодарность решил отправиться на родину отца, где буквально накануне я засветился на краже. Отец меня опознал и сам бы приехал, если бы… Горький вздох прорывается наружу. Да что теперь. Он выследил меня, когда я с братьями выходил из клуба, где нас и подкараулил молодняк семьи Бонанно. Обиделись, что мы их сделку перехватили, и решили положить в обход старших. Ну и положили — всех, кроме меня, заслоненного высокой фигурой. На ответный огонь среагировать не успели. Он спас меня тогда, а сам загремел в больницу. Почему-то я остался с ним: дрожащий, напуганный, не уверенный в том, что мне стоит быть рядом с полицейским. Выслушал неожиданный рассказ про отца, про долг перед ним, обещания защиты… А потом он незаметно стал больше, чем другом отца. — Ты уже давно отдал долг, — хрипло говорю я, заставляя себя прекратить трогать шрам — он это не любит. — Зачем ты все еще со мной? — Я тебе надоел? — Нет. — Тогда к чему вопрос? — он целует меня в макушку, и я в очередной раз сдаюсь. Кажется, он сам не может объяснить себе причину. Никто из нас не может — ни объяснить, не отказаться. Голову одна за другой посещают ленивые мысли, что надо вставать, идти в душ, одеваться… Одежда так и лежит там, возле стены — такая же переплетенная, как и мы. От этого сравнения становится и весело, и грустно. Пора одеваться и ее разлучать. Пора одеваться, чтобы самим разлучиться опять хрен знает на сколько. — Почему тебя не было так долго? — обида все же просачивается в голос удушливым газом. В глаза не смотрю, только голос слушаю — необычно вибрирующий из-за моего прислоненного к груди уха: — Раскрывали дело серийного маньяка, вызвали даже отпускных. Представляешь, у этой твари были сообщники почти по всем окрестным городам, убивал сегодня в Труа-Ривьер, завтра в Шербруке, послезавтра — в другом… задолбались согласовывать с местными властями, кому принадлежит право их задницы поджарить на стуле. Как поймали, я сразу к тебе, — он ласково берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на себя: — и все. Я не хочу больше тратить на него время. Особенно время с тобой. Я печально вздыхаю — время… Его и так не осталось, оно безостановочно идет, отсекая по кусочку от нашего единения. Он тоже это чувствует: — Солнце мое, я так больше не могу: видеться урывками, расставаться, бояться, что меня не окажется рядом, когда буду нужен! Я хочу, чтобы мы стали одной семьей, — шепчет он, гладя меня по волосам. Я знаю, что семьи у него нет. Родители уже умерли, был единственным ребенком, жены и детей не завел — карьерист, о чем порой жалеет. Я знаю, что отец много рассказывал ему обо мне — не мог не рассказывать, наш народ весь болен своими детьми. Я порой думаю, что через эти рассказы он и полюбил меня. А как иначе? За что? Между нами разница почти двадцать лет и более семи тысяч километров… Семьи нет и у меня. Не могу сдержать смешок: за такие мысли дон Луккезе бы первым меня спустил на корм рыбам. Или сначала отдал бы любимым догам? — Усыновишь меня? — лениво предполагаю, понимая, что никакой вариант не сможет сбыться. — Женюсь. — Этот особенно. Пускай однополые браки у нас разрешены, правила есть правила. Из мафии не выходят просто так, только ногами вперед и вниз ко дну. Не могу ответить, не хочу подвергать его опасности — и перевожу все в шутку: — Угрожаешь члену мафии? — Я думал, угрозы — это по вашей части. — Ты уже сдался, тебе нечем угрожать, — в доказательство сжимаю его обмякший и липкий от спермы член, а тот неожиданно дергается. Второй раунд? — Нас учили не сдаваться до последней капли… — …спермы, — с усмешкой заканчиваю я. Усмешка сменяется сожалением: — Вот только мне пора. — Даже пяти минут не найдется? Подталкивая меня к верному ответу, его рука начинает поглаживать мой член. Алекса говорила, что прикроет меня всего на час… Чуть выгибаюсь, подставляясь под волнующую ласку. Кажется, пицца точно остынет. И кажется, еще одну я кое-кому буду должен. — Ну проверим, насколько пунктуальны полицейские. Время пошл… о! — голос обрывается стоном, когда он вдруг сладко навис сверху и пальцами скользнул в меня. Как же я скучал.

***

Мафия не пьет. Мафия не врет. Мафия не имеет связей с полицейскими. Три основных — но в семье много правил. Самое главное правило мафии — семья превыше всего. Никакой лжи среди своих. — Ты его любишь, Фабио? Анджело отлепляется от стены, словно ожившая тень. Сердце на мгновение екает, непрожеванная пицца идет не в то горло; закашлявшись, я спотыкаюсь. В голове панические птицы зловеще хлопают крыльями: следил за мной? Как долго? Что успел понять? Или — еще хуже — увидеть? Уже не птицами, а красными тряпками мечутся, разъяренным быком на них набрасывается страх, ударяет острыми рогами под ребра, только не это, пожалуйста! Только не иди по моим шагам, в мотель! В номер! К скомканным простыням! К нему! Но я и отблеска душевной корриды не пускаю на лицо. Не спеша кладу в рот последний кусок пиццы, пережевываю, сглатываю. (Наждачкой по металлу, когтями по стеклу, ножом по кости.) — Кого? Проститутку? — дерзко улыбаюсь и качаю головой. Дескать, посмотри вокруг, привел бы я любимого в этот район? — То, что я использую кого-то для разрядки, а тебе отказываю, не значит, что я его люблю. Просто на тебя не стоит. Он ожидаемо отшатывается, как от пощечины. — Верно, — сплевывает, — такие ублюдки, как ты, не умеют любить. Посылаю ему воздушный поцелуй — последняя капля. Развернувшись, парень засовывает руки в карманы и со злостью пинает невинный камешек. Как только его сутулая фигура скрывается за домом, я осторожно перевожу дыхание. На этот раз пронесло… В следующий раз не допущу подобной оплошности. Пробираюсь в дом тихо и незаметно (обещающий расправу взгляд Алексы не в счет). Вроде все хорошо — но слова обвинений Анджело не идут из головы. Люблю? Нет, опасно, в этом я не признаюсь даже себе. Как и в том, что в следующий раз, как он вырвется со службы навестить меня, снова нарушу наши законы. В конце концов, до пенсии ему не так-то далеко — может, и на предложение тогда соглашусь. С бывшим полицейским ведь уже не считается?