Not Fast Enough

Ему кажется, что это один из тех дней, когда все идет не так. Сначала сломался будильник, потом разбился кофейник, затем порвался шнурок. Он «случайно» выбросил туфлю в окно. Так, вообще он целился в диван, ясно? Это же не его вина, что окно в его доме — старое, сломанное и кривое — единственное окно в стране, которое сломается, если муха приземлится на него неправильно. Но, каждая полоса невезения должна когда-нибудь оборваться, а вместо нее просто обязана предстать новая дорога. Например, в гору. Гамильтон наклонился вперед. Его обутые в сапоги ноги соприкоснулись с шестеренками, а пальцы сжимали рычаги сцепления все крепче и крепче. Александр начал ускоряться, поднимаясь выше в гору. Его руки и спина уже начинали побаливать от такой долгой езды. Да, «Ducatis», несомненно, был быстрым, но не лучшим для многочасовых поездок. Многие посмеялись бы над блестящей, темной-зеленой краской, украшающей его мотоцикл, но для Гамильтона этот покрас был самым привлекательным и горячим из всех. Да-да. К тому же, он идеально сочетается с черным костюмом парня. Действительно, вот так просто. Из защиты на парне была только форменная куртка и зеленый шлем. Джинсы и армейские ботинки подходили к ней и выглядели ничуть не хуже на ее фоне. Гамильтон поднялся на вершину высокого холма. Есть моменты, когда мир кажется совершенным. Все замедляется. Луна ярко светит, освещая то, до чего не может дотянуться свет фар, играющий на потемневшей коре деревьев, притаившихся по обе стороны дороги. Кажется, будто парень не слышит рев мотора, и шум прохладного ветра в ушах. Сейчас, ему слышна только мертвая тишина ночи, легкий шорох потревоженных листьев и треск веток где-то в глубине леса. Полсекунды спустя холм круто оборвался, и весь мир будто мчался, пытаясь догнать парня. Каждые две секунды, кажется, занимают только половину одной. Все, что раньше было приглушенным, с ревом возвратилось к жизни. Ритм двигателя становился все громче, ведь он работал в два раза быстрее. Александр быстро переключал передачи, включая и выключая сцепление, вливая все больше и больше газа в двигатель, ускоряя спуск с холма. Выбившиеся из-под шлема пряди длинных волос развивались на ветру. Гамильтон наклонился вперед сильнее, прижавшись к гудящей машине. Он мчался вперед. Адреналин пульсировал в венах парня, а трепет смертельной скорости становился только более заманчивым. Он делал это много раз, он знал дорогу, как свои пять пальцев. Каждое углубление и изгиб. Каждую трещину, как заполненную, так и не заполненную смолой. Каждую выбоину. Даже этот мелкий камешек, который, кажется, никогда не исчезнет. Гамильтон точно знал, когда и как нужно опереться на поворот, где входить и выходить из него, плавно залетая в следующий. Он здесь совсем один. Гамильтон жив сейчас, — и это то, что действительно заставляет его сердце все сильнее биться в груди. Еще один подъем на холм, еще одно мгновение мира перед спуском. Время бежало быстро, но кровь Гамильтона превратилась в лед до этого. Нога и рука одновременно ударились о дорогу. Гравитация в этот день была против него. И лось тоже. Забавно, как за мгновение до того, как все пойдет наперекосяк, можно заметить мельчайшие детали. Например, как глаза животного отражают его фару, будто шар верной смерти. Или облачко пара от горячего дыхания, встречающееся с холодным воздухом. Или как песня, играющая в наушниках Гамильтона, иронично вписывается в этот момент. Как его разум заполняют строчки песни, которые еще предстоит сыграть. Его заднее колесо оторвалось от жесткого асфальта, и у него не было даже доли секунды, чтобы закричать, прежде чем врезаться в лося. Следующее, что он осознал — это то, что его барабанные перепонки атаковал пронзительный, невыносимый звон. Кажется, что он окружил его со всех сторон и со всей силы давил на внутреннюю часть черепа, пытаясь вырваться наружу. Веки приоткрылись. Слепящий свет. Следующая вещь, которая стала очевидной, — бесконечная боль, вторгавшаяся в каждую клетку его тела. Он, должно быть, потерял сознание после этого. Когда Александр проснулся, все вокруг было будто в тумане. Началось все с невнятных слов где-то рядом и едкого запаха химикатов и дезинфицирующих средств. Голоса постепенно прояснялись, а звон в голове стал менее заметным на их фоне. Гамильтон приоткрыл глаза. В комнате было не так ярко, как раньше, но все равно, глазам было непривычно. Парень решил, что лучше не пытаться открывать их дальше, так как видел он лишь смутные фигуры разговаривающих людей. Врачи?.. Гамильтон простонал про себя, вспоминая долю чистого ужаса, что случился с ним. Он должен быть мертв. Но вот в чем штука: он не мертв. Пока не мертв. Любое движение казалось очень плохой идеей, поэтому Гамильтон попытаться сделать самоанализ. Невыносимая и бесконечная боль исчезла, но появилось давление во многих частях его тела. Его руки, ноги и голова прикреплены к… Кровати? После этого Александру уже ничего узнавать не хотелось, и он снова закрыл глаза. Прошло неизвестное количество времени. Скрежет по барабанным перепонкам и непримиримый скрип стула, который протащили по полу и поставили рядом с кроватью, разбудили парня. — Расскажите мне еще раз, что он сделал? — спросил самый раздражающий голос на земле. Доктор рассказал о том, что знает, на что посетитель Гамильтона только вздохнул. Алекс отчетливо слышал, как человек со скрипом опустился на стул и склонился над кроватью. Щелчок пальцев разнесся перед его лицом, когда доктор ушел, осторожно прикрыв за собой дверь. Щелканье пальцами было больше похоже на удары молотков по ушам. — Давай, просыпайся. — Козел, — прохрипел Гамильтон. Его глаза приоткрылись чуть шире, чем в первый раз. Этого было более чем достаточно для того, чтобы разглядеть знакомую голову его наименее любимого человека. — И тебе доброе утро, дорогой. Надеюсь, ты хорошо спал. Скажи мне на милость, почему я твой экстренный контакт? — усталым голосом спросил Джефферсон. Гамильтон снова закрыл глаза. — Отвали. Джефферсон вздохнул, и воздух наполнился жужжанием. Дискомфорт — это то, что действительно донесло Гамильтону, что его приподнимали, заставляя сесть. Из его горла вырвался низкий стон. — Чертов придурок. — Хах. Ну, в любом случае, тебе нужна вода для своего языка, каким бы острым он не был. Откроешь свои плюшевые губки для меня? — издевательским тоном произнес Джефферсон. — Я лучше покажу тебе средний палец, — прошептал Гамильтон, но не сдвинулся. Джефферсон хихикнул. — Ладно, я вру. Ты выглядишь ужасно, а эти твои сочные губы на самом деле потрескались и выглядят жалко. Именно поэтому тебе нужна вода. Ну, а еще, тебе нужна вода, чтобы говорить, чтобы объяснить, почему я здесь, а не твой папочка Вашингтон. — Он мне не папочка, — тут же возразил Гамильтон. По-видимому, это и было в планах Джефферсона, так как пластиковая соломинка тут же оказалась у него во рту, и волосатое киви напрочь отказывалось убрать ее, пока Гамильтон не выпьет все из небольшого стакана. — Это было не так уж трудно, правда? — поинтересовался Томас, отставив стакан на тумбочку. — Ненавижу тебя. — И все же я — твой экстренный контакт. Почему, скажи на милость? Гамильтон с трудом вздохнул, впервые обращая внимание на внезапно появившуюся боль в ребрах. Ну, настоящей сильной боли не было, в основном только дискомфорт… — На крайний случай. Я не хотел, чтобы меня жалели, случись что со мной. Ты был единственным, кто подходил под это. Джефферсон засмеялся. — Язвительное оскорбление, замаскированное сладкими словами, можно услышать от тебя в любой день, не так ли? Однако… Не только я подхожу под это описание. Почему ты не записал Джеймса? Я прекрасно понимаю, что ты предпочел бы видеть здесь его, а не меня. — Ты прав, — проговорил Гамильтон через силу, — Вообще-то я о нем не подумал. Джефферсон снова вздохнул. — Не помню, чтобы я соглашался быть твоим экстренным контактом. — Ты давал согласие, придурок. — Ты такой внимательный. Если бы Гамильтон мог сейчас закатить глаза, он бы так и сделал. Но вместо этого, он снова их закрыл. — Отпусти мою подушку. Я хочу спать. К его удивлению, Джефферсон сделал, как он просил.