Небыляндия

К концу первого своего дня под крышей особняка Хеллсингов Серас Виктория находит забитый до самого потолка арсенал, несколько скелетов с острыми зубами, полчище летучих мышей, угрожающие стопки бумаг и нечто странное. Своего рода визитная карточка этого места: самый мрачный пейзаж на двадцать графств окрест, ужасающая проселочная дорога и самый странный на свете персонал. Подглядывая из-за угла, Серас видит, как ссорятся две горничные: дебелые матроны в летах, закованные в накрахмаленные до треска фартуки, они визжат, хохочут и колотят друг друга огромными подушками, только пух и перья летят. Вопиющая нескромность, констатирует из-за плеча Виктории Уолтер, и почему они выбили их только наполовину? Преподать, что ли, барышням урок? Дворецкий семьи «Хеллсингов» последние полсотни лет, он умеет материализовываться из воздуха, исчезать в тенях, растворяться слухом и взглядом в чае, который подает к ужину, шантажировать, пытать и разделывать живьем: а также бойко и убийственно серьезно драться подушкой. Пробор растрепан, монокль болтается, в носу торчит пушинка: леди, ну к чему вы так размахиваетесь? Только вывихнете себе плечо — и подмигивает Серас, со сдержанным хмыканьем уворачиваясь от удара горничной. Проходя по коридору и дивясь на нескромную, помпезную лепнину, Серас замечает на одном из старинных портретов кем-то нарисованные, роскошные усы. Видимо, думает она, не самый почтенный был член семейства, раз рядом с его картиной лежит маркер. Она долго размышляет, пририсовать ли муху ему на щеку, но все-таки не решается. По крайней мере, говорит она себе почти сердито, у меня-то было оправдание. Я была на грани смерти, между прочим. Я… это что за шум? За закрытыми дверями кабинета, если прислушаться, высокий голос Хозяйки распекает Хозяина, выбирая при этом самые странные выражения. Почему это «дурак» и «балбес»? Где выговор, где выволочка, где символические удары плетьми перед всем строем? Где гауптвахта, в конце концов? И где, черт возьми, субординация в этом проклятом месте?! Она по привычке отдает честь полевому завхозу и с удивлением вертит в руках крохотный кусочек ткани. Завхоз, матерый детина хорошо за пятьдесят, скромно тупится и бормочет что-то о нормативах ткани. Поперек лица написано: хочет увидеть девчонку в коротком-коротком мини. Грязное скотство, вот вам комиссии по сексуальным домогательствам не хватает, пышет она гневом, наливается блеклым румянцем — и покорно облачается в «форму». Самое мрачное место в Британии на поверку изнутри — хихикает на десятки разных голосов. Был бы тут психолог, он бы хоть попытался объяснить Серас происходящее. Эмоциональное выгорание, постоянная близость смерти, потустороннее об руку с дефицитом бюджета и посттравматическим синдромом: психика выбирает, подчас, такие причудливые механизмы, мисс Серас. Но психолога нет — и оно понятно. Ведь они «не сдурели же», ведь они «ничего даже и не психи», ведь они «не лягут в дурдом» — и вообще, они удивительно взрослые и самостоятельные дядечки и тетечки. Это ее и пугает. Видите ли, мисс Серас, объясняет ей вместо психолога Уолтер, это место, если можно так выразиться, притягивает определенный тип людей. Психологическая совместимость группы, сплоченность коллектива. Другие здесь не выживут. Кстати, что это у вас на груди за пятно? О, как вы могли попасться, эта шутка ведь стара как мир. Удаляясь по коридору, он моложаво, легко, припрыгивает с ноги на ногу и насвистывает, высоко и бодро, что твой майский соловей. У меня, говорит себе Серас менее уверенно, было оправдание… Она вспоминает: все сработает, только если тебе этого действительно хочется. То, как Хозяин ей подмигивал — беззаботная легкость, напомните, где этот вампирский шарм, где замогильное очарование, посмертная грация тела, неосязаемая сексуальность? В ком? Вот в этом нелепом, долговязом и чуть слышно хихикающем… Ну да. Мальчишке. Где обаятельная, резкая, начальничья строгость в этой девчонке, что старше ее всего на два года? А в этом пареньке, которому всего-то шестьдесят девять лет? Виктория узнает это мрачное, самое мрачное место в Лондоне — оно приоделось классическими картинами (копиями и не только!), ощетинилось колючей проволокой по скромному бетонному заборчику, но в глубине души осталось тем самым, хорошо знакомым местом. Разве что — тут больше разудалого веселья, ведь этот сиротский приют никогда не знал воспитателя. Это можно объяснить самой землей, на которой вырос особняк: в незапамятные времена англичане кого только ни жгли на этих местах. Болота, мисс Серас, очень удобно. Да-да, очень много песка на отсыпку. Сэр Абрахам, как вы уже могли догадаться, был тот еще оригинал. Да-да, у него на парадном портрете петрушка в петличке. И практично за ужином, и красиво. Или клубящейся в разрывах реальности магией: вы только взгляните, мисс Серас, сегодня у особняка на три этажа больше, чем обычно. О, а вы и не замечали? Не по окнам считайте — по лестничным пролетам. И кстати, ваш подвал сегодня — в южном крыле, не заблудитесь и не пугайтесь, те, кого вы встретите — не призраки, просто эти люди живут в других пластах, так сказать, нашего с вами бытия. Они вас даже не заметят. Но порой они дают отличные советы о том, где искать эти самые «ненормальности». Или повальным сумасшествием всех, кто соприкасается с Хозяином. Он дышит безумием, говорит им, передает его касанием. Безумны и Ее Величество, которой он однажды поцеловал ручку, и все Рыцари, имевшие честь и несчастье общаться, и особенно безумны — Хозяйка и Уолтер. А что насчет нее самой? Хи-хи. Или — все еще проще. Вампиры, колдуны, оборотни, проклятия, боггарты и гремящие цепями призраки, заброшенные для всех поместья, в которых вздыхают одинокие духи — во все это взрослые не верят. А выжить рядом с этим и принять его могут только дети. Серас провожает почти задумчивым взглядом военного, который исподтишка ущипнул ее за пятую точку и залился сухим крупитчатым смехом, что совсем не шло его окладистой бороде и огромному шраму через пол-лица. Вы к этому легко привыкните, мисс Серас, успокаивает ее Уолтер, и кстати — вы предпочитаете подушки с гусиным пером или лебяжьим? У нас в столовой сегодня большой турнир — найдутся даже те, кто поставит на вас. Недальновидные мужланы, но что с них взять? Леди Интегра отвечает ему криком из своего кабинета: пять фунтов, что она тебя всухую уделает. И фунт жвачки победителю в награду. О, ну ради фунта жвачки… Это категорически неправильно, хмурится Серас, поигрывая мягким уголком подушки. Мир вокруг нее рассыпался и откатился — и все, что она оставила на десять полуголодных лет назад, вдруг ласково берет ее в свои объятия, разворачивая к себе лицом. Небыляндия усмехается ей окровавленным ртом — и как отвернуться, как отказать ей? Серас пытается сопротивляться: я всего лишь хотела жить! А вы не думали, спрашивает ее как-то мельком повар, почему леди Хеллсинг так благосклонно к вам отнеслась? Почему Лорд Алукард даже не попытался защитить вашу жизнь в Чедаре, почему сразу выстрелил? И бога ради, бросьте вы спагетти, давайте я вам намешаю крови с сахаром, а? Ну, или с любым сиропом на ваш вкус. Нет-нет, отказывается Серас. Она решает, что только окончательная и бесповоротная серьезность поможет ей удержать голову. Вы видели, видели, хочется кричать ей, к чему это вас всех привело, а?! Где было полевое командование, где хотя бы примитивная тактика обороны? Пока вы там, на верхних этажах, хорохорились, ваших самодовольных мальчишек разорвали в клочья! Но Серас, мягко выговаривает ей держащая траур Интегра Хеллсинг (выговаривает, разумеется, без слов, ведь о таких серьезных вещах говорить в «Хеллсинге» умеют исключительно мысленно), ты ведь сама еще — ребенок. И я вынуждена тебя разочаровать — ты им останешься. Навсегда. Вероятнее всего, потому что ты хотела этого — Алукард просто так не выбирает. Я склонна ему доверять. Складывая свой траурный костюм, Серас думает — ну да. Доверять кровожадному психу — ну кто на это решится? Не подумайте ничего дурного, господин, я… «Да я понимаю», — слышит она его смешок в своей голове. Его улыбка выглядывает из теней: как в том самом мультфильме, освещается на мгновение и меркнет. С другой стороны, Венди Дарлинг ведь тоже была всего лишь девочкой. Этой ей не помешало приклеить тень к ногам самого лихого мальчишки, так? Она пытается стать взрослой — не ради беспризорников всех национальностей и возрастов, но ради самого здравого смысла, во имя ступеней и пролетов, которые должны остановиться, во имя справедливости, которая не терпит незрелости, во имя того, чему она пыталась научиться и так не вовремя перестала. Она задает вопросы этим людям, о которых они, привыкшие швыряться людьми, деньгами и истинами, как пустотелыми, ничего не чувствующими игрушками, не могут понять, не могут даже услышать. «Что вы будете делать с этим?», «Как мне помочь вам?», «Вы совсем сдурели?» и «Вы понимаете, что они были всего лишь люди?» Вместо ответов — тишина и угроза. Вместо ответа они нанимают серьезного вояку, который свистит ей вслед неприличные песенки и пытается ущипнуть ее за задницу. Вместо ответа («Смотри, как я могу!») они рвут людей на части. Вместо ответа леди Хеллсинг пожимает плечами и устраивается поудобнее в своей бесконечной юности, в годах не-взросления, которые она предпочла в тринадцать лет, обволакивается тенями своего особняка, тенями Господина, тенями мутного будущего и отвечает коротко: «Вы поймете, Серас. Так тут заведено». Всю глубину своего заблуждения все они поймут лишь в тот день, когда из-за океана прилетят другие злобные мальчишки. Небыляндия с ее приветственно распахнутыми навстречу всем гостям дверями окажется не готова: ведь населяющие ее мальчишки и сорванцы столь самонадеянны, что могут выйти против убийц с полувековой историей, против гранат и против ракет, против жажды крови и целого мертвого города — с одной саблей. Эта бесконечная убежденность в своем всесилии — это не она, Серас Виктория, должна летать. Это Интегра Хеллсинг уверенно шагает с крыши в пустоту, зная, что земля оттолкнет ее — в небо. В это ведь достаточно просто верить, не так ли? Землей становится Серас Виктория. И пока одни мальчишки ссорятся с другими мальчишками, она — земля. Она под ногами Интегры Хеллсинг, когда та падает и не чувствует. Они вместе летят — и пусть ей. Пусть она верит. Если не верить — фея погибнет, и как тогда летать? Беда в том, что один мальчишка верил, что его уловок будет достаточно. Он играл в смерть, потому что она ненастоящая, и если хвататься за живот, полежать секундочку, то потом можно встать — и мальчишка умер от руки злобной девчонки, которая была так хороша, так искусна в рассказывании страшных сказок, что он и обернуться не успел, как эти сказки настигли его. Серас наказала эту девчонку. И убаюкала, успокоила, упокоила этого мальчишку внутри самой себя, у самой своей груди. Беда в том, что другой мальчишка верил в то, что ему навсегда — пятнадцать. Верил так отчаянно и сильно, что сбросил все свои морщины, как костюм с Хэллоуина. Это всего на одну ночь, твердил мальчишка, и ночь продлилась пятьдесят лет, но вот же — я. Настоящий, смотрите, смотрите, как я могу! И он убежал — Серас осталось только проводить этого мальчишку ласковым словом. Она понимала, что он не вернется. Беда в том, что третий мальчишка просто исчез. И как они ни искали его, как срывали голос, как ни звали его обратно, как ни плакали, как ни седели и ни стращали его — они не смогли его найти. Осиротевшая Серас утерла слезы, вдохнула поглубже — и обернулась к единственной оставшейся у нее девчонке. Беда в том, что девчонка эта так заупрямилась, так вцепилась в свое детство-девство, так отказывалась признавать свои ошибки и свершившуюся правду. Она предпочла запереться в своей комнате. Следуя зову своей крови и своего максимализма — не на день и не на два, а на долгие-долгие годы. У меня, шепчет Серас Виктория, хотя бы было оправдание. С вами-то что творится? Со всеми вами? Твоя беда в том, отвечает ей самый злой мальчишка, что никаких причин нет. У меня больше пистолетиков. И есть целый корабль — какой он большой, какой настоящий! А еще — смотри-ка! — настоящие дирижабли! Как тебе такое? Как ты думаешь, почему они не отказались играть со мной, когда я всем этим размахивал? Да потому что всем нам вместе — ве-се-ло. Потому что даже если им не весело, они будут играть, чтобы выиграть. А мне просто нравится двигать мои игрушки и кидаться ими. А ты брюзга. Вот только, думает Серас Виктория, перебирая ногами пепел на самой большой детской площадке на свете, я — жива. Даже если мертва. А где твои невыросшие мальчишки? Где вы все, пятьдесят лет игравшие и не выросшие, куда вы ушли? Есть, что ответить на это? И хотя Серас Виктория уверена, что он — ответил бы, потому что такие умеют оставить за собой последнее («Сама ты дура!») слово, против которого ей нечего выставить. Тоже мне, какая умная нашлась, какая правильная цаца — а сама-то мертвая! Мертвая, соглашается Серас Виктория, и пусть бы и цаца, но я умею делать выводы. В самом мрачном, самом разрушенном особняке Лондона, где к детским надписям на стенах прибавились брызги крови, она появляется утром — со шваброй, которую она с трудом нашла под телом еще не-мертвой горничной, пытавшейся обслюнявить ее ботинок. Она начинает убирать все… это. Все, что (лишь частично!) сама сотворила. Это теперь — ее забота. Ну и что, что Ее Величество еще десять лет, что будет жива, будет звать ее «деточка». Маленькая собачка — до старости щенок. А у Серас Виктории — грустные, старые глаза. Ее дело теперь — убрать целый Лондон, который разгромили мальчишки и девчонки, не верящие ни во что кроме собственных игр. Не верящие ни во что, кроме самого полета. Ведь они умеют летать, а она всего лишь перемещается по воздуху. Ее дело — девчонка, которая лежит носом к стенке, закутавшись в единственное уцелевшее одеяло, молчит, пока ее трогают за плечо, пока ее уговаривают «ну покушайте, ну перестаньте, ну вкусное же печенье» — и ест только тогда, когда Серас уходит. Ест, разумеется, под одеялом, а пустая тарелка у двери появляется сама по себе. И девчонка тут вовсе ни при чем. Ее дело — могила мальчишки, который ушел слишком рано, слишком юным в свои шестьдесят девять лет, который был самым лучшим и самым смелым, крепче всех дрался подушкой, но вот беда — он был тем еще дурачком, какой с него спрос? Ее дело — ждать у открытой двери в подвал. В подвале всего — тихо и уютно, все прибрано и ждет. И она сама — ждет. Тихо. Не старея, потому что в этом доме так принято. У меня было оправдание, говорит себе Серас Виктория, и оно было так себе. Я попала в Небыляндию случайно, поймите все вы. Мне здесь не место. И Венди Дарлинг упорхнула однажды, потому что ее Питер — он смог стать чуточку взрослее, а ей и нужна была только эта самая чуточка. А покуда не сможете вы, гладит она по волосам свою спящую девочку и маленького мертвого мальчика, который навсегда жив у ее груди, покуда так — куда мне уйти? К концу первого своего года под крышей особняка Хеллсингов Серас Виктория еще не понимает, что у самого страшного сиротского приюта в Лондоне наконец-то появилась не новая вечная дочь, но вечная, пусть и такая молодая, мать.