les etoiles

Воздух прохладный, вечерний, а в грудной клетке у Перидот отчего-то будто пламя яркое разгорается. Пышет жаром, опаляя её одежду и заставляя щёки покрываться лёгким румянцем. Никогда она ещё не выглядела так глупо, так жалко. Она переживала поражения в битвах, знала об унижении со стороны более успешных самоцветов не понаслышке, но сейчас она чувствовала себя не просто слабой, особенно без своих удлинителей — она чувствовала себя беспомощной. Чувствовала себя открытой поневоле книгой, в которой каждая буква была видна так ясно, так чётко, что ни у кого (особенно у Гранат) не оставалось никаких сомнений. Это болезнь. Земная, человеческая, которая на самоцветов оказывает куда большее влияние. Затрагивает самое важное для любого — ясное мышление. Это любовь. Перидот о таком слышала и не раз от Кристальных; хотя, честно говоря, ей было бы куда лучше мучить себя догадками. Они вытесняли бы Ляпис из головы. Да, Кристальные много говорили о любви, о том, что это будто прогулка по диковинному саду: каждый раз находишь что-то новое и в любимом, и в себе. Ну, Пёрл так говорила. Пёрл говорила за свои тысячелетия много глупостей, но эта была самая большая и значительная из всех, что Перидот слышала. Потому что эта была отнюдь не прогулка по саду. Это было больно, жарко, душно, странно, и все эти ощущения смешивались в тугой комок в горле. Это было то, что никогда и ни за что не должно было случиться с Перидот. Только очередной её план треснул по швам. Это её уже, увы, не удивляло. И Перидот знает, что ничего не сможет сделать. Не только потому, что её следующая идея тоже обязательно провалится — потому что эта болезнь человеческая неизлечима. Остаётся только ждать. Ждать, когда полностью сгоришь в этом пламени, которому даже неоткуда исходить в теле самоцвета. И единственное, о чём Перидот сожалела, так о том, что эта болезнь мало того что калечит ум, так ещё и привносит дурацкие желания. Поэтому она вышла вечером из амбара. Не для того, чтобы усмирить этот жар в груди, всё равно ведь не получится. Для того, чтобы посмотреть на звёзды. Ей, жительнице другого мира, того самого, который люди ищут в ночном небе, смотреть на первые звёзды, рассыпающиеся бисером по тёмному лоскуту? Ей, учёной, думать о том, как красиво сияют эти раскалённые газовые шары? Да, не существовало кого-то более беспомощного, чем Перидот, поступившаяся своими принципами. Даже капли проступили у неё в глазах от жалости к себе. Потому что осознание наступило резко — она видит не красоту звёзд. И вышла она совсем не из-за них. Она видит там, в небе, силуэт с крыльями, которые в лунных отблесках кажутся сотканными из чистого серебра. Она видит в каждой звезде, в каждом блике то лицо, которое боится забыть. Видит её красоту. Видит Ляпис Лазурит, которую вживую не видела уже слишком давно. Это ведь любовь — поступаться принципами ради кого-то? Это ведь любовь — видеть изгибы её тела в каждой звезде? Или это уже одержимость? Перидот не знает. Перидот ничего не знает о любви: где начинается одно и кончается другое, как говорить об этом, надо ли говорить, что делать. Перидот впервые совершенно не знает, что делать, не имеет ни малейшего предположения в голове, а потому молча садится в траву. Проще выгореть. Проще являться сторонним наблюдателем самого себя, чем предпринимать попытки изменить тебе неизвестное и неподвластное. В конце концов, видеть её лицо хоть где-то — совсем не так уж и плохо. Даже если это желание и эти видения являются симптомами глупой болезни. Постепенно это входит у Перидот в привычку. Выходить каждый день вечером да так и оставаться во влажной траве до самого утра. Звёзды сливаются друг с другом, шея устаёт постоянно держать голову в поднятом положении, но Перидот продолжает смотреть. Иногда продолжает смотреть через силу, потому что не может уже без своего ритуала. Наверное, так и начинается одержимость? Или одержимость начинается, когда тебе мерещится, что она зовёт тебя по имени? Перидот всегда об этом мечтала. Мечтала, чтобы Ляпис мягко звала её за собой, а уж там Перидот готова на всё, что угодно. А усталый разум всегда даёт то, что тебе хочется, не так ли? Манит недостижимой мечтой, которая на грани реальности и редкого сна, иногда самоцветам необходимого, становится почти возможной. И Перидот слышит, как вживую, её голос. Она зовёт её нежно и ласково, сливаясь с шуршанием ветра сухими осенними листьями по земле: «Перидот, Перидот, Пе-ри-дот…» Перидот нравится. С её голосом ещё приятнее и спокойнее и совсем почему-то не страшно. И не кажется ничего безумием; только ум скрепляет в памяти неразрывную цепочку звёзды-Ляпис-имя. А огонь в груди всё горит. Сегодня Перидот слышит голос раньше, чем обычно. Даже демонстративно морщит нос, потому что во всём необходим порядок. Но потом прикрывает глаза и жмурится от удовольствия — сердце замирало как в первый раз. Всегда будет замирать, потому что у Ляпис голос струится шёлком, укрывает худые плечи Перидот, и тон его говорит о безопасности. Обычно. Сейчас в нём проскочили нотки обеспокоенности. Нотки испуга. Когда её разум научился создавать что-то настолько реальное в своих эмоциях? Руки, сотканные из звёздной пыли, ложатся на её плечи. Над ухом проносится облегчённый смех. — Я нашла тебя, Перидот. — Вот это да, — хмыкнула Перидот, — я настолько сошла с ума, что уже чувствую тебя. И ты говоришь больше. Потрясающий прогресс, надо сказать. — Что? О чём ты? — Спасибо, что появилась. Жаль, что ты не совсем моя Ляпис. Я по ней скучаю. Руки из звёздной пыли осторожно обвивают её. Неразборчивое шевеление её губ неожиданно сменяется всхлипом: — Я вернулась. — Только не плачь, — улыбается Перидот звёздам. Интересно, где сейчас Ляпис? Скучает ли она? Что она сказала бы на самом деле? — Не люблю, когда ты плачешь, будь ты настоящая Ляпис Лазурит или просто продукт моего разума, — по её щеке скатывается слеза, как и по щекам её самой запретной фантазии. — Не плачь. На какое-то время между ними проскальзывает тёмная, липкая тишина. Огонь в груди от прикосновений уже приносил ощутимую боль, сжигая её эфемерную плоть. — Я даже не представляла, как сильно повлияла на тебя, — Ляпис из звёзд, видимо, успокоилась, потому что её голос звучит твёрже и спокойнее. — И никогда не думала, что так сильно тебя раню, — её руки вдруг резким движением развернули Перидот к себе, и она почувствовала подвох. Разве галлюцинации способны на такое? — Я живая, слышишь меня? Я вернулась. И всё, что я могу — это попросить у тебя прощения за то, что не возвращалась. Я не думала, что буду скучать по тебе. Но я скучала. Я безумно скучала. И поэтому я решила вернуться. Ты веришь мне? Перидот не верит. Перидот всматривается в знакомые черты, которые видела уже так много раз и вживую, и во снах, находит только совпадения и не верит. Потому что Ляпис бы не вернулась. Хотя, есть ещё один способ проверить. Перидот становится на цыпочки и тянется к губам Ляпис. Та не понимает, не знает те человеческие способы выражения любви, и это добавляет реалистичности. Но во время поцелуя Ляпис будто начинает осознавать и проводит пальцами по лицу, тянется к ней, к её огню. Это ли не любовь? Это ли не счастье, когда под звёздами они друг друга касаются? Проверка не пройдена. Настоящая Ляпис её не любит. — Не верю, — Перидот давится этими словами. — Не верю. Ты просто моя самая лучшая фантазия. На лице Ляпис ясно видно разочарование. Она отступает, будто хочет уйти, но остаётся. — Я не имею право ещё раз бросать тебя, что бы ты ни говорила, — вздыхает Ляпис. — Когда-нибудь ты поверишь. Надеюсь. — Надеюсь. Отчего-то просыпается чувство вины. Должна ли она любить эту Ляпис, когда другая потеряна? Снова слёзы. Слишком много слёз. Звёздная Ляпис снова вздыхает и с тихой нежностью прижимает к себе. — Не плачь. Я тоже не люблю, когда ты плачешь.