Стена из дыма

— Дай ещё одну. — Ты уже две приняла, хватит. Тебе нужно оставаться в адеквате. — На адекват от меня сегодня даже не рассчитывай. Шастун закатил глаза. Успокоительное, которое Алиса принесла сегодня с собой, лежало у него в кармане. Её уже обыскали, и через несколько минут за ней должны были прийти. «Свидание», — бесконечно прокручивала она в голове одно и то же слово. Второе, получается. Было бы смешно, если бы не было так больно. Если бы месяц назад ей сказали, что она придёт к Арсению в тюрьму, она бы ни за что не поверила. Они ведь тогда ещё даже вместе не были… «Одно хорошо — не дольше недели»… И всё-таки она — идиотка, чёрт побери, ну что за отчаянная идиотка? — попросила ничего не говорить Попову о её визите. Он мог бы подготовиться к встрече, придумать, что скажет ей, как-то… выкрутиться. Обезопасить себя. А Алисе казалось важным застать его врасплох. Увидеть на его лице искренность, шок, вину — всё, что нельзя спрятать за маской, если не подготовиться. Она хотела, чтобы он не успел выстроить стены. Может быть, не успел притвориться тем, кто признавался ей в любви. Если она хоть что-то ещё могла, так это сработать на опережение, хотя бы так выгадать для себя какую-то пользу… — Алиса Владимировна, проходите. Она резко вскинула горлову. Беспомощно оглянулась на Антона. Тот, сидя на скамейке у стены, без труда считал на растерянном лице бегущую строку «Как?! Уже?!1?» и сделал единственное, что мог — ободряюще кивнул. Ну, или ему показалось, что это было ободряюще. Широкие сгорбленные плечи и напряжённые сцепленные руки — и это её адвокат! — облегчения не внушили. — Проходите, — повторил сопровождающий. — Да… Алиса встала на дрожащие ноги. Перед тяжёлой дверью в комнату для свиданий (фу! фу!) ей совсем отказали ноги и самообладание. Всё тело будто разом провалилось внутрь себя. Сердце билось где-то в горле — горячо, прерывисто. Её трясло, как от трёх банок энергетика, и о чём они договаривались с Шастуном, она сейчас и под гипнозом бы не вспомнила. — Он… там? — жалкий шёпот. Сопровождающий её полицейский понял без уточняющих вопросов. — Да. Обвиняемый уже доставлен. Алиса зажмурилась. «Обвиняемый». «Доставлен». Странно, что ей совсем не хочется плакать; ресницы сухие и дрожат; сама она — как пружина под нагрузкой, напряжена и сосредоточена, как, кажется, никогда прежде. Металлическая дверь не заскрипела — грохнула до контузии. Алиса, как маленькая, зажмурилась, не хотела открывать глаза, но повелительное «Входите» не оставило ей шансов. Ватные ноги сами собой перешагнули порог, а сидящий за столом Арсений всё равно оказался неожиданностью. Таким бывает взрыв светошумовой гранаты. Светло-голубые глаза впечатались в неё, ударили так сильно, что, если бы Алиса могла складывать буквы в слова хотя бы не вслух, умоляла бы его моргнуть. Он здесь — живой, реальный… Но её тело умнее неё. Оно распознало в нём врага. В голове зазвучала запись с телефона Позова. И поэтому Алиса окаменела и смело шагнула вперёд с прямой спиной, чувствуя, как голосовые связки налились сталью. У неё не было сил думать. В любое другое время она, конечно, сразу обратила бы внимание и на небритость, с какой она его никогда не видела, и на то, как он опять похудел — резко очерченные запястья выглядывают из рукавов переданного Вольским белого худи. Даже в СИЗО Попов умудрялся оставаться… собой, но это не беспокоило сейчас ни Алису, ни тем более его самого. Он был ей… противен. Ненависть — такое очень чёткое, оформленное чувство, тяжёлое как камень, реакция на всё бессилие Алисы перед тем, чем у Арсения получилось для неё стать. Оно, это бессилие, билось в него, как в стену, и, не нащупав опоры, проваливалось… Алиса наконец ощутила что-то похожее на ярость, и это помогло ей сесть напротив. Смотреть Арсению в глаза не получалось. Только на руки. У него подрагивали кончики пальцев. Меньше всего он ожидал увидеть Алису, поэтому сейчас смотрел на неё, не отводя взгляда, будто боясь, что если моргнёт — она исчезнет. Нет, он понимал, что когда-то им предстоит увидеться, но… «Блядь, да какая разница?! — вопит его подсознание. — Она здесь, здесь, она ЗДЕСЬ!!!» Но её больше здесь не было. Она никогда больше не будет его нежной отзывчивой девочкой, его Алисой. Самые ценные воспоминания в его жизни связаны только с ней, но всю свою любовь к ней он теперь может выбросить в мусорное ведро. Она больше ей не нужна. Словно приваренный к стулу в этом маленьком помещении, взвинченный, но замерший, он мог только смотреть на Алису, фиксируя в памяти каждую мелочь. Как выбилась из её хвоста прядь. Как остро врезалась линия бровей в бледную кожу. Или как она осунулась, какая у неё бледная кожа — капилляры просвечивают… Он запомнил себя как выдернутого из её рук. Это сейчас у неё тёмные круги под глазами, а в их последний день вместе они целовались, валялись в кровати, ели пиццу и были так счастливы, как больше не будут никогда… «Зачем? Зачем ты пришла?..» Ему становится душно. Что делать? Кричать, но о чём? О том, как сильно он сожалеет о своей лжи, о том, что любит её, о том, что сильнее всего хотел бы, чтобы ничего из этого никогда не происходило? Идиотизм, тупость, пиздец, она не поверит, а даже если поверит — незаслуженную боль уже обратно не заберёшь… как же он мог, что натворил, как он мог проебать самое важное, что у него было когда-либо за жизнь? Зачем она здесь? — Скажи что-нибудь, — она думала, что от звука его голоса она вздрогнет, но не случилось. Она даже не моргнула. Откуда взять, если одна только тошнотворная пустота под рёбрами. — Не много ли ты хочешь, — бесцветно уронила она в тяжёлый воздух. — Алис, — но она перехватила беззвучный шёпот грубым и суровым приказанием: — Молчи. «Я вспоминаю русский язык, ты можешь не встревать?» Она злилась. Не просто злилась — внутри неё клокотала ярость. Она с трудом собиралась с силами, цепляясь за остатки самоконтроля, но уже знала, что проиграла. Арсений по имени её назвал только что, конечно, бессилие дробит ей суставы в пальцах!.. Ни жива ни мертва, она по кусочкам собирала мысль, с которой пришла. Ей даже удалось вспомнить, что это как-то связано с его адвокатом по фамилии Матвиенко, но Попов, сволочь, опять влез: — Как мой кот? — Не жалуется, — снова огрызнулась Алиса. — Это мой теперь кот. Я тебе его больше никогда не отдам. Есть! Вот оно. Она пришла поговорить о том, как ему выйти отсюда. Она поэтому и от сопровождения адвоката отказалась — глупое, чисто девчачье. Слишком интимные детали им обсуждать, слишком велика горечь её потери, и плакать или ругаться при чужом человеке, если вдруг придётся, совсем не хотелось… Нелепая дура. Теперь она была приговорена озвучивать всё сама. Сама залезла в этот капкан и, как раненая лисица, должна себе лапу отгрызть, не меньше, чтобы выбраться. — Неудивительно. У вас с ним сложилось. — Потому что он никогда мне не врал. Вышло резко. Алиса тут же пожалела, что не успела подумать и затормозить. Острый конфликт меньше всего входил в её планы. Это значило позволить вывести себя на открытые чувства, а против этого бунтовало всё её существо. Целью было поскорее отсюда сбежать. Увидеть себя раздавленной она ему не позволит. — Алиса… — сквозь зубы прошипел Арсений, обжигая её именем нёбо. Боль была больнее настоящей, пока он рассматривал её. Алиса сверлила глазами столешницу, и оба не подозревали, что думали об одном. «У нас сложная история впереди…» «Ты всё для меня». «Нам только предстоит долюбить друг друга». «Привыкай. Мне этого очень хочется». «Обещай, что у нас так не будет». «Арс, я никуда не денусь». «Никогда больше не одевайся». «Ты мой самый дорогой человек на земле». «Один Попов меня уже бросил». «Не люби никого после меня». «Скорее возвращайся домой…» «Я очень хочу пройти всю эту дорогу, правда хочу». «Мне ничего не помогло — я люблю тебя больше всех на земле». «Ты — это вообще… единственное, что имеет смысл». «Латте с молоком, не горький, как ты любишь». «Не глазей. Теперь моя». «Я тебя больше никуда не отпущу». «Неужели он правда выцепил тебя в институте?!» «Останься со мной…» «У тебя нет права просить меня об этом». «Что тебе мешает любить меня сейчас?» «Я бы тебя не отдал… Я бы всё для тебя сделал, чего бы ты ни захотела — всё…» «Нам нельзя, девочка…» «А где твоя блонди? Уже ушла?» «Я хочу, чтобы так было всегда». «Я тебя привёз пить. Пошли, накидаемся». «Под присмотром папочки ты уже была». «Хватит быть… везде!» «Никогда больше так не делай». «Проваливай с моих глаз». «Ты здесь вообще ни при чём». «Как с тобой вообще можно спокойно…» «Я постараюсь быть для тебя максимально незаметной, но и ты ко мне, пожалуйста, не лезь». «Зови меня Арс». «Ищите компромисс с Алисой Владимировной». «Сука, чего ты на меня окрысился?» «Не суйся не в свои дела, тебе ясно?» «Этот вариант мы не обсуждаем». «Арсений…» «Позвольте представить вам — Алиса Алфёрова». «Я с незнакомыми не целуюсь». «Простите, вы не это потеряли?» Арсению казалось, что они присутствуют при смерти своей любви. Алиса думала, что никакой любви здесь никогда не было. Он это знал. Наверно, им даже не обидно — просто жаль потраченного времени и сил. Только Арсений не понимал, как ему помочь себе забыть то время, пока любить её было можно. Они так устали, что взорваться могут от каждого неосторожного взгляда, а желание дотронуться хотя бы для того, чтобы убедиться в правдивости происходящего, приходилось заталкивать глубже под рёбра. Оно там мешало диафрагме, застревало в бронхах, и пальцы дёрнулись — не то навстречу, не то от недостатка кислорода. — Ладно. — Алиса наконец нарушила молчание. — Я скажу то, что должна, и уйду. Короче… мой адвокат придумал схему, по которой можно тебя вытащить отсюда, твой адвокат её одобрил. Но для этого нужно, чтобы все наши показания совпали. — Как ты? — полушёпотом выдохнул он, напрочь пропустив за звуком голоса и движением губ смысл её слов, и девушка на секунду застыла от его наглости. — Ты поговори мне тут ещё, — почти рык. — Запоминай правило — я говорю, ты слушаешь и молчишь. — Ты ко мне пришла. Не наоборот. — Он ещё жив только этим крошечным, нерациональным чудом. Алиса чуть не задохнулась под приросшей к её лицу каменной маской, не веря в такое нахальство. Он до такой степени охуел?.. Даже сейчас? Даже здесь? Да как же он вообще так может?!.. Арсению нечего терять. Только увидев её, он осознал весь давящий объём слова «никогда». Они больше никогда не будут вместе. Он больше никогда её не поцелует. Она больше никогда не проснётся рядом с ним. Никогда не заснёт. Он упустил её. Насовсем. Ему предстоит жить целую жизнь без той, на ком он собирался жениться. Как?!.. — Если у тебя хватит совести пытаться мне ещё врать, то я тебя точно придушу и сама сяду в тюрьму. Но ты этого уже не узнаешь. — Подтверждая свербящие изнутри него мысли, она выплюнула ему в лицо каждый слог, удерживаясь в трезвом рассудке последними крупицами самообладания. Предполагалось, что Арсений, наверно, должен испугаться. Но он совсем её не боялся. Он уже потерял всё, что имело смысл. Он её любит. А это значит, что он видит, как ей больно. — Мы оба должны сказать, что ты с самого начала раскрыл мне план Смельского. Что мы вместе решили ему подыграть. Понял? Арсений не отвечал. Просто смотрел. На неё. Кажется, даже сердце его перестало стучать, пытаясь не спугнуть ни слова, ни взгляда. — Поэтому ты якобы уговорил меня переехать. Поэтому я согласилась. — Алиса говорила быстро, будто боялась, что голос её подведёт. — Поэтому я спокойно выходила из дома. Потому что знала — меня не собираются убивать. Только напугать. Всё было под контролем. Арсений не шевелился. Ни лицом, ни телом. Только где-то в глубине груди затеплилась новая, болезненная надежда. Старая привычка — хвататься за тонущий обломок, даже когда под ногами уже нет дна. — Мы приложим видеозаписи. Из клуба — с нашей первой встречи… — она усилием воли отогнала от себя всплывающие в памяти фотографии из их детства. — С парковки университета. С Биржевой стрелки… — Она на секунду запинается, как будто от усилия выговорить это. — Мы возьмём запись, что я приходила к тебе сегодня. Всё это ляжет в дело. Он молчал. Дышал едва заметно. Слушал, замирая на каждом её слове. Она закрыла глаза на полувдохе. Если бы он тогда знал, куда всё приведёт. Если бы она тогда знала, каким будет их конец. — Тогда Смельский сядет. А ты — нет. — Она замолчала и смотрела на него в упор, как будто судьёй здесь была она. Арсений чуть подался вперёд, чувствуя, как бьётся кровь в висках. Немой вопрос рвался наружу — зачем? Зачем она всё это делает, если ненавидит его? — Зачем тебе это? — голос сорвался почти в шёпот. Он понадеялся. Как ребёнок, верящий, что ещё можно всё исправить. Что, может быть, Алиса всё ещё любит его. Что, может быть, простит. Алиса усмехнулась без радости. Губы дрогнули, будто от злого бессилия. — В память о твоём отце, — сказала она жёстко, хладнокровно. — Вот зачем. Он закрыл глаза на долю секунды, потому что это ударило больнее любого приговора. Он прикусил щёку изнутри, до крови, лишь бы не выдохнуть вслух ту боль, которая застряла в горле. Алиса смотрела на него — долго, почти мимо. Потому что иначе не смогла бы договорить. — Пусть это будет твоим наказанием. — Алиса не повышала голоса. В нём — страшная тишина. — Ненавидеть его и помнить, кому ты обязан своей свободой. Арсений долго молчал, переваривая услышанное. Потом вдруг хрипло усмехнулся, сам не понимая — от боли или от абсурда: — Это кто же до такого додумался? Алиса сдвинула брови, как будто разозлилась снова, но усталость всё-таки взяла верх. Она неподвижно, глядя ему прямо в лицо, безжалостно бросила: — Мой адвокат. — В её голосе — усталая ирония. — Он увидел, как мне не хочется выглядеть перед судом идиоткой, на чувствах которой сыграли два мошенника. Арсений вздрогнул. Мошенника. Одна половина его требовала возразить, закричать, оправдаться. Другая — нет. Потому что всё так и есть. И ей это стоило слишком дорого. Алиса не отводила от него ледяных глаз. Арсений знал, что вот сейчас, в эту секунду, он бы признал себя виновным во всём на свете, только бы увидеть в её взгляде хоть что-то кроме этой ледяной, терпкой усталости. Он был готов даже подставить себя под ураган её гнева. — Алиса, милая, — срывающимся голосом выдавил он, — я знаю, как всё это выглядит. Я даже представить себе не могу, что ты чувствуешь. Но, пожалуйста, я умоляю тебя, дай мне объясниться… Она словно взорвалась. — Не смей, — выдохнула она, холодно и яростно. — Не смей называть меня «милая»! Её голос разрезал воздух, ледяной и острый. — Признания в любви… — она зашипела, голос — как раскалённый нож в холодной воде. — Детские фотографии?.. Разговоры о будущем, о свадьбе? Это та самая свадьба, о которой ты шутил с Позовым? Сказал ему, что женишься на мне только для того, чтобы я ничего не получила?! Она и это тоже слышала… На Арсения словно плеснули кислотой. — Алиса… — попытался вставить он, но она не позволила. — Ты всё рассказал Паше, — её глаза метались по его лицу, и каждый взгляд бил сильнее предыдущего. — Паше! А не мне. Не мне… Её голос дрогнул на последнем слове, но она сразу заставила себя выпрямиться, не дать себе ни единого права на слабость. Воздух между ними трещал от напряжения. Алиса сверлила его глазами — бесстрашными, непреклонными — словно видела перед собой не живого человека, а развалившиеся в прах остатки их общего прошлого. А Арсений… он раньше он даже представить не мог себе, что человек может быть таким злым. Алиса не просто собранная и строгая, как струна — из-за его слов она готова ему в глотку вцепиться, она вскипела мгновенно, но держалась безупречно. Не давала осечки. И фотографии эти детские. Они вспыхнули у Арсения в голове настолько ярко, что в глазах защипало от едкой, беспомощной горечи. Он вообще видел их каждый раз, когда моргал — Алису, маленькую, нахмуренную, свою, — и давно уже понял: только конченый гондон мог навсегда проебать своего человека, встретив его в жизни такое количество раз. Ему не хватало воздуха. Грудная клетка будто сжалась в тисках — воздуха не было ни вдохнуть, ни выдохнуть. Пальцы дрожали, предательски и жалко, мечась в пустоте: коснуться её лица, коснуться руки — хоть как-то удержать её, хоть на миг. Но он боялся. Боялся, что если он дотронется — всё взорвётся. Разлетится в пыль. Разрушит её. Разрушит его самого. Слёзы подступили к горлу, как ком, не давая сказать ни слова. Он сглатывал их, судорожно, отчаянно, не в силах разорвать эту чудовищную, напряжённую тишину, в которой каждое её слово било сильнее, чем любой удар. Алиса напротив — безжалостная, не дрогнувшая, режущая его словами, взглядом, дыханием, одним присутствием. И хуже всего было знать, что она всё видит. Всё понимает. И даже жалеть его не будет. Она сидела прямо, будто прибитая к месту, с таким напряжением в каждом мускуле, что казалась выточенной из камня. А внутри — внутри всё горело. Свербело за глазами от обиды и боли, сворачивалось судорогой под рёбрами. Её пальцы подрагивали — так незаметно, что увидеть это мог только тот, кто знал её слишком хорошо. Но слёзы не пролились. Не за него. Не сейчас. Пусть умирает от того, что видит перед собой только холод. Пусть понимает, что больше нет ни жалости, ни тепла, ни прощения. Она выдержит. Из принципа. Из упрямства. Из остатков гордости, которые он не успел разрушить. Арсений смотрел на неё, не пытаясь больше ни оправдываться, ни бороться за что-то невозможное. Просто смотрел — усталый, вымотанный, с опущенными плечами, и, кажется, в первый раз за всё это время по-настоящему смирившийся. — Я всё понял, — сказал тихо. Голос у него сорвался на шёпот. — Я скажу в суде всё, что нужно. Всё сделаю так, как ты хочешь. И Алиса, всё ещё колючая, всё ещё застывшая и готовая к самозащите, вдруг ощутила, как злость в ней чуть осела. Не ушла, о нет. Просто не выжигала её изнутри так яростно, как минуту назад. Она сделала короткий вдох. И тогда он попросил: — Только… — он запнулся, и ей на миг показалось, что он вообще не сможет договорить. — Только можно один вопрос? Только один, и я больше ни о чём никогда не попрошу тебя, я клянусь… — Алиса еле заметно подняла подбородок, и он понял — можно. — Скажи мне… В какой момент я всё про… всё испортил? Когда согласился вообще на эту авантюру со Смельским? Тогда?.. Он даже не дышит толком — словно боится, что любая нота неправильного звука снова взорвёт её. — Неееееет, — выдохнула. Голос ровный, но за этой ровностью трещины, и от них у него внутри всё сжалось. — Когда не рассказал. Ты не поверил, что у меня ничего не было с твоим отцом, да. Или это тоже враньё? Ей нужно зацепиться хотя бы за что-то. Ей нужно знать, будоражила ли она его хоть немного, нужно спасти себя от бескомпромиссности и циничности его обмана… Ей нужно знать, что она хоть в чём-то была для него настоящей. Что её не разыграли от начала до конца. Что она жила, а не участвовала в спектакле, не зная того. — Поверил, — хрипло. — Алиса… я так хотел тебя, что поверил бы во всё, что угодно. Я хотел, я столько раз хотел всё тебе рассказать. Но я боялся потерять тебя… то боялся, что ты уйдёшь, то не хотел сталкивать тебя с этой правдой и всё обрушить… то мне казалось, что это не имеет значения, мы же вместе, и какая разница, что там было до… то я думал, что тебе и не нужно этого знать, что ты никогда ничего не узнаешь. — Каждое слово — враньё, — процедила Алиса через стиснутые зубы, и перед Арсением — чистая ненависть во плоти. Это не его Алиса. Это его судья, и приговор, который она выносила, страшнее того, что ждёт его впереди. — Ты смог бы с этим жить?! Ты придумал всё это, всю эту легенду, чтобы… накалить обстановку. — А что, у вас, у девочек, это так работает, да? — неожиданно огрызнулся Арс. — Или ты думаешь, что если бы передо мной стояла задача… влюбить тебя в себя, я бы два месяца потратил на то, чтобы тебя избегать? — Замолчи, — она зажала лицо руками, но Попов слышит её ядовитое шипение. — Какой же ты конченый, раз решил, что я хотя бы одному звуку от тебя поверю теперь… «Ты не слышишь меня, Алиса», с отчаянием думал он. Она и правда не слышала. Не слышала, как он всеми своими дрожащими клетками тела кричал ей о любви, на которую у него больше не было права. И самое страшное — возможно, она уже никогда не услышит. Поэтому надо сказать. Надо сказать сейчас, он не мог позволить себе упустить эту возможность — когда ещё они в этой жизни окажутся наедине. Арсений сглотнул, перехватывая дыхание. — Алиса, я… я не соврал тебе ни единым словом. Да, я не сказал тебе… — он сжал пальцы в кулаки, чтобы не протянуть к ней руку. — Но я не врал, когда… я… ты можешь меня за это ударить, можешь ненавидеть, ты уже ненавидишь. Но я не врал, когда говорил, что люблю тебя. Я правду говорил. И прямо сейчас я очень тебя люблю. Меньше всего я хочу, чтобы ты думала о том, что я хотел тебя подставить, что я пользовался тобой… что мы спали вместе, и я не любил тебя. К концу своего монолога Арсений… успокоился. Внутри него всё затихло — медленно, больно и легко. Это же так просто. Это его единственная правда. И она останется правдой, даже если Алиса никогда не примет её. Такая близкая. Такая чужая. А её… её коротнуло. Тело выключило свет. Мозг перестал отдавать сигналы. С него хватит. Просто… всё. Хватит. Она больше не могла чувствовать. Ни любви. Ни боли. Ни прощения. Она ничего не ответила на его слова о любви. Как будто не заметила их вовсе. Как будто их не было. Потому что иначе, возможно, она бы убила его на месте. Алиса поднялась — прямая, твёрдая, как лезвие ножа. — Что ж, тем хуже для тебя, — сказала она безразлично. — Потому что именно так я и думаю. — Она поднялась, твёрдая и прямая. — Мы договорились. Детали тебе передаст адвокат. Мне больше здесь нечего делать. Она развернулась резко и коротко, даже не взглянув на него. Подошла к железной двери и постучала, требуя, чтобы её выпустили. Арсений смотрел ей вслед, зная, что это было не просто «прощание». Это был расстрел без права на последнее желание. *** Уже вечером Алиса сидела на диване в своей квартире, поджав под себя ноги, глядя в никуда. Сумерки накрывали её дом, тянулись в окна, забирались в уголки комнаты, где не хватало света. Перед ней на журнальном столике стоял нетронутый бокал красного вина. По телевизору шёл какой-то сериал — свет мигал по стенам, но они всё равно казались холодными и пустыми. Она не слышала ни слова. Даже Стёпка — обычно вечно лезущий ей под ноги кот — теперь сидел отдельно, на краешке кресла. Скучал один. И словно понимал: сегодня — не надо. В голове у Алисы была тишина. Не боль, не гнев. Просто холодная, мёртвая пустота. Она несколько раз моргнула, пытаясь смахнуть слёзы — но слёз не было. Ни одной. Как будто где-то внутри кто-то перекрыл вентиль навсегда. Паша был прав. Ей совсем не хотелось ни плакать, ни злиться, ни кричать. Ей не хотелось даже разговаривать. Ей хотелось только одного: назад. Назад в иллюзию. Туда, где было тепло, где всё было просто, где можно было спрятаться в тёплых руках и верить — верить каждому слову. Она хочет обратно в любовь Арсения, в его прикосновения и тихие слова: «Пока я могу хоть на что-нибудь влиять, ты в безопасности». Но сейчас… Сейчас она была подвешена в вакууме. Без опоры, без воздуха. И ни крик, ни слёзы не могли пробить эту оболочку пустоты. Если бы Алиса могла думать ясно, она поняла бы, что он имел в виду. Что он действительно пытался защитить её — как умел, как мог. Но она не могла. Она была заморожена, обездвижена, почти мертва. Только тупая, бесцельная тоска ворочалась где-то внутри, как тяжёлый ком. И — слабость. Предательская, мерзкая слабость: желание хотя бы на минуту вернуться туда, в его постель, где они, полуодетые, ели пиццу, смеялись над какой-то ерундой, и она чувствовала себя… счастливой. Тогда ей было хорошо. А сейчас ей плохо. И внутри не осталось вообще ничего. Алиса сидела, скрючившись, и ощущала, что мёрзнет. Но мёрзло не тело. Мёрз её мозг. Как будто кровь в венах застыла и не хотела больше течь. Как будто каждая мысль, каждый импульс остывали ещё до того, как успевали родиться. Мир вокруг словно покрылся тонким слоем инея. Мягкого, хрупкого… смертельно холодного. И Алиса, маленькая, уставшая, одинокая, сидела среди этого холода, не в силах согреться. Телефон на столе зазвонил, рваный звук порвал тишину. Она не вздрогнула, хотя и не ожидала звонков. Только поморщилась. Ей казалось, что любое вмешательство извне — даже малейшее — теперь только режет этот тяжёлый, застойный воздух. Она взглянула на экран: Антон. Что там ещё случилось? — Алло? — в голосе скользнуло лёгкое беспокойство. — Алиса, выйди на балкон. — Он ей даже «привет» не сказал. Она нахмурилась, но не колебалась. Открывая балконную дверь, она впервые за вечер она ощутила, что в комнату попал воздух. Дура, конечно, надо было бы хоть проветрить. Как только она вышла на балкон и огляделась, её взгляд зацепился за фигуру внизу. Там, возле своей машины, в безразмерной кожаной куртке, стоял Антон. Высокий, долговязый, слегка ссутуленный, тёмно-каштановые волосы падают на лоб, чёлка мешается в глазах. В одной руке он держал телефон, в другой, унизанной крупными кольцами и браслетами, вертел ключи. Увидев её, он слегка улыбнулся. Только глазами. Как будто этого сегодняшнего невыносимого дня вообще не было. — Спускайся, — сказал он. — Поехали покатаемся.