немым

– Мамуль, я в машине посижу. Дойдешь сама или тебя довести? – Эй, микроб, я еще не такая старая, – Диана отстегнула ремень и взялась на ручку двери. – Там темно просто как в жопе. Фонари только на центральной аллее, а дальше ебись. – Рот помою с мылом, – беззлобно пообещала Диана. – Не переживай, заяц, дойду. Зато точно не наткнусь на Светкин фан-клуб. Мартиш, минут двадцать, хорошо? Если дольше – я позвоню. – Без проблем, я почитаю пока. Мам! Розы! – Я помню. Помню. Удивительное дело – всего пару раз ходила этой дорогой, а уже выучила наизусть. Две сотни шагов по центральной аллее, поворот направо возле пятилетней Ксюши, круглый год заваленной двухметровыми венками от безутешных родителей, потом еще один поворот, возле семьи Ивановых, брошенных, ненужных, с облезлой оградкой, и немного вглубь. – Ну здравствуй, Светка. Неуклюже приземлилась на скамейку – отполированное благородное дерево, резные ножки – долго выбирала, чтобы ей точно понравилось. Удивительно, как до сих пор не спиздили? – Опять ты вся в тюльпанах, и не надоело? Мне они еще со времен твоего «Оркестра» как кость в горле. И все свежие, надо же, помнят. А я с розами. Тебе, Светик. Аккуратно положила цветы, неуверенно провела рукой по блестящему камню, пальцами обвела высеченные на нем даты, а затем, на секунду зависнув, погладила тыльной стороной ладони фотографию – так же нежно, как когда-то гладила по щеке. – Выпьешь со мной? Я виски принесла. Вообще мне врачи запретили, но день рождения «Снайперов» – это святое. И твой тоже. Давай, – достала из сумки флягу и разлила по припасенным пластиковым стаканчикам, – за нас. Глотнула залпом, вместо закуски – рукав дорогого пальто, щедро надушенный «Молекулой». Руку отвела не сразу – сделала несколько глубоких вдохов и, не сдержавшись, судорожно всхлипнула. – А нам сегодня 45, представляешь? Бабы ягодки опять. Мне весь день пишут люди, самые разные. И каждый второй – о тебе. Я никому не отвечаю, но читаю все. Кто-то спрашивал, будет ли юбилейный концерт, но какие концерты, Светик? Я ведь с тех пор даже гитару в руки ни разу не брала. Думаю закинуть что-нибудь из неизданного, пусть радуются, записи остались, слава Богу. Плюс скоро выйдет моя автобиография, тираж небольшой, но спрос уже есть, самые верные ждут. Название так и не придумала, а посвящение будет таким – «Свете Сургановой, Светику, моей единственной, вечной и настоящей любви». Как тебе? Нравится? Молчишь и улыбаешься, как всегда? Значит, нравится. Я рада, правда. Знаешь, как камень с души – я больше не трус. Ты можешь мною гордиться. Неаккуратно мазнула рукой по лицу – мокрая. – Светка, – жалобным шепотом, переходящим в скулеж, – я так скучаю. Я так ужасно скучаю. Мне всегда казалось, что я успею. Что в конце нас обязательно ждет хеппи-энд, и еще вагон времени, чтобы все исправить. Ни черта я не успела, идиотка. Ты прости меня, хорошо? ...Знаешь, я твоей Элле звонила пару дней назад, она болеет. Деньги отказывается у меня брать, хотя знаю, что у нее дела не очень. А мне хочется хоть как-то к твоей жизни прикоснуться, пусть и через нее. Как-то сберечь то, что тебе было дорого. Никого ведь больше не осталось. Представляешь, – вдруг неожиданно широко улыбнулась, – у меня внучка будет скоро. Про мальчишку Теминого ты и так знаешь, а тут барышня. Обещает назвать Светой, хоть я и не просила. Ну прелесть же, скажи? Выпью еще, наверное, за будущего микроба с твоим именем. И пойду, хорошо? Я теперь только в ноябре, не могу часто, хоть ты тресни, каждый раз как подвиг. Я и так всегда с тобой, кузнечик, милая моя, хорошая, самая лучшая девочка… Уткнулась носом в сложенные ладони и наконец по-настоящему заплакала – впервые за этот жуткий год. * * * – Дин! Дина! Просыпайся же, ну? – Светик, – Диана помотала головой, пытаясь согнать наваждение, – слава Богу. Приснится же чушь! – Что такое? Ты плакала во сне, я испугалась, – притянула за талию к себе и коснулась губами виска. – Да ну нахрен, даже озвучивать не стану. Сколько там времени, вставать не пора? – Рано еще, тебе же ко второй паре? Спи, Динечка, я здесь.