Я навсегда забуду это имя

И, наконец, забуду, кто я сам... Забуду текст своей нехитрой роли. Забуду, чьи звучали голоса – Они утихнут, их не станет боле. Иронично, но его спасло то, что не пристегнулся, когда сел за руль и умчался в дождь в неизвестном направлении. При резком ударе просто вылетел в лобовое стекло, получив порезы, ушибы и вывихи. А также же серьезную травму головы, которая и могла убить, если бы не вовремя прибывшие врачи скорой. Шэнь Цинцю (он больше не записывает имя за запястье, потому что за время пребывания в клинике успел его выучить, но так и не привык соотносить с собой) делает еще один глоток сока, хотя пить совсем не хочется. Что угодно, лишь бы не принимать участия в беседе. Впрочем, сейчас от него требуется немного — слушать и делать вид, что слова хоть что-то вызывают в душе. Отголоски. Воспоминания. — За тобой всегда ходили дети. А когда забрали Цинъюаня, они вообще перестали стесняться. Следовали за тобой даже когда ты был явно в плохом настроении. — Но никого из них ни разу не тронул, — последняя фраза явно много значила, но вопросов и полученных ответов слишком много. Шэнь Цинцю жалеет, что нельзя открыть блокнот и структурировать полученную информацию. Юэ Цинъюань, Лю Цингэ, Ци Цинци. Его братья и сестра. Но они никогда не были друг другу настоящей родной. Птенцы приюта Цан Цюн, где им и были даны эти странные имена. — Почему мы их не сменили? — Решили принять прошлое таким, какое оно есть, — Юэ Цинъюань протирает лоб, стараясь не выдавать своего напряжения. Наследник состояния. Идеальный старший брат. Надежное плечо. Понимающая улыбка. Благодаря брату Юэ они все здесь и собрались. Он первым перехватил ту богатую пару, которая рассчитывала на милого малыша, максимум трехлетку. Никому не нужны подростки — дети и истекшим сроком годности. Цинъюаня в приюте любили все, даже соцработники уважали. Он и вызвался провести богатым клиентам тур по приюту и рассказать о воспитанниках. И под конец встречи они уже и не вспоминали ни о каких малышах. Шэнь Цинцю назвал его предателем. Он никогда не верил, что для него самого возможен счастливый финал. Потрепанные книги из общей библиотеке, ночи с фонариком под покрывалом, потому что чтение не одобрялось. Посаженное зрение и очки. Кому придет в голову взять в семью такого? Но Цинъюань вернулся. Он вытянул всех их. Лю Цингэ, который был поставлен на учет в милиции на пятый побег к младшей сестре. Той повезло больше — для красивой девочки нашлись опекуны сразу, а задиристый Цингэ мотался по приютам, пока не осел в Цан Цюн. Язвительная Цинци не подходила на мечту бездетной пары, но им не были нужны милашки-дочери. Цинци держала все в строгом порядке и никому не давала распуститься. Вместе они собрали самый странный семейный пазл, какой только мог быть. Отец умер три года назад. Мать после его смерти словно медленно догорала, с ее смерти прошло полгода. Шэнь Цинцю не помнит их, поэтому на сообщение внутри ничего не отзывается. Это плохо? Хотя бы банальное чувство благодарности за ту жизнь, что ему подарили. «Дайте блокнот, мне нужно записывать полученную информацию». Цинци поправляет прядь волос и продолжает: — Ты серьезно поругался с ними только один раз, когда принял решение поступать на филологический. Достопочтенный отец говорил, что филфак — синоним слова безработный. О, что это была за сцена. Ты задрал нос вверх и такой: «Я уже поступил и, если вы против, буду жить в общежитии». Вызвал такси и упорно таскал свои книги из комнаты. Через месяц вы помирились с отцом, и все пришлось затаскивать обратно. — Не сказать, что он бы так уж неправ, — бормочет Лю Цингэ и выжидающе смотрит, ожидая реакции. Что он должен сейчас сделать? Начать истово спорить? Шэнь Цинцю словно играет в игру на выбор ответов, из раза в раз промахиваясь. — Самая бесполезная вещь в моей квартире — диплом филолога с отличием? А еще диссертация. — Твой Ло Бинхэ — вот действительно бесполезная вещь в твоей квартире. — Помимо книг. Мы раньше шутили, что все твои романы стоят у тебя на полках. А потом случилась великая любовь с Бинхэ, — Цинци встает со своего места и собирает тарелки. — Принесу десерт, можете не вставать, с вас все равно толку не будет. Цинцю, тебе бы с Цинхуа встретиться. — М? — Твой лучший друг с университета. Цинци останавливается в дверях и заглядывает через плечо: — Его выгнали с первого курса! Дв, он актер, который полностью забыл свой текст и общий сюжет пьесы. Суфлера не нашлось. И теперь словно пытается угадать: трагедия, комедия, «сердитые молодые люди», театр абсурда? А все остальные продолжают играть свои роли. Лишь он каждой своей репликой, каждым своим действием попадает не в лад и нарушает порядок. — Ионеско, — всплывает в памяти, и Шэнь Цинцю цепляется за эту ниточку и тянет на поверхность, — Эжен Ионеско. — Что? — Драматург-абсурдист. Король умирает. — Значит, это ты помнишь! — Юэ Цинъюань даже чуть со стула привстает. — Я сейчас половины произнесенного не понял, чего ты радуешься. Шэнь Цинцю делает глубокий вдох и встает из-за стола. — Я пойду в свою комнату, — она была его долгие годы. Ни один из которых он сейчас не помнит. Любой бы сказал, что ему повезло. Очнуться в дорогой клинике среди обеспокоенных родных, которые искренне переживают и заботятся. При деньгах, образовании и профессии. И любимым человеком, Идеальная семья, идеальные отношения. Сказка со счастливым концом? Любовный роман? Он закрывает за собой дверь, слыша перешептывания за спиной. Кровать идеально заправлена, письменный стол пуст. Телевизор на стене, игровая приставка. Их опекуны действительно были богаты. Голоса из-за двери становятся отчетливей, лучше всего слышно Лю Цингэ, который, не сдерживаясь, повышает голос: — Продолжим делать вид, что все в порядке? Да вы этот пустой взгляд видели? — А что ты предлагаешь? Ха, давайте сдадим его обратно в клинику! В психиатрическую! — У нашего брата есть семья — мы. Адаптация лучше проходит в привычной среде, доктор сказал… — Вы в это на самом деле верите? Слушать дальше не хочется. Шэнь Цинцю накрывает голову подушкой, задерживает дыхание и считает секунды. Один. Два. Три. Четыре. Вокруг него чужие люди. Для них он совсем не чужой. Хуже не придумаешь. Воздух заканчивается. Вот бы не снимать подушку с лица, пусть сгорят легкие, тщетно пытаясь получить хоть немного кислорода. Но инстинкт самосохранения берет верх, Шэнь Цинцю убирает подушку и судорожно хватает ртом воздух. На полках стоят книги. Яркие корешки, цветастые обложки. Значит, он перевез в квартиру не все. Эти — периода юношества остались здесь, в его комнате. Которую сохранили нетронутой даже после переезда. Цинъюань говорил, он иногда приезжал и ночевал здесь. Как часто и почему? Шэнь Цинцю подходит к полкам и проводит пальцем по обложкам. «Маленький принц», «Суждения и беседы», «Приключения Оливера Твиста», сборник народных сказок. Эта книга и привлекает его внимание. Дверь с легким шумом приоткрывается. — Все в порядке? «Не считая того, что я никого из вас не помню?» — Ваши истории похожи на эпизоды телесериала. Или новеллы. Это даже не Оливер Твист, про несчастного сироту, где весь мир делится на кристально-чистых положительных и саже-черных отрицательных героев. Ты же знаешь, как раньше изображали — все добрые прекрасны на вид, все злодеи отвратительны. В литературе всегда было слишком много правил, пока людям не пришло в голову их ломать. Слова льются сами собой, он даже не напрягает память. Это на уровне умения ходить и держать палочки. Надевать ботинки на ноги, а очки на нос. Он же писал диссертацию по зарубежной литературе. Закончил факультет филологии с отличием. По крайней мере, так говорили. Показали фотографии с выпуска. — Ты помнишь? — Оливера Твиста? Сайкс убивает Нэнси и попадает в тюрьму. Оливер обретает счастье в любящей семье. Грязь, которая его окружала, не оставляет на чистой душе пятен. Это мне не понравилось тогда. Шэнь Цинцю не помнит, как читал этот роман, но отчетливо вспоминает свои ощущения. Неверие в происходящее. Потому что он сам вырос в детском доме? — Хоть ты не ври. Не приукрашивай. Если я вам не могу верить, то кому тогда? Любую чушь. Сейчас ему можно сказать все, что угодно. Как проверить, если ни одно чувство не просыпается в ответ на эти рассказы? Он не чувствует себя непосредственным участником всего этого. Лишний и чужой. Книга сказок ложится в руку, Шэнь Цинцю аккуратно проводит по бархатистой обложке. Подарочное издание, красивое. Юэ Цинъюань тоже переводит взгляд на книгу и хмурится. Понимай как знаешь эти выражения, дорогой брат. — Я не очень хороший человек, да? Это было важно. Зависть, ложь, дурные поступки — нужно знать и эту свою сторону. Только вот желающих говорить не находилось. Сейчас, держа в руках книжку с народными сказками, Шэнь Цинцю чувствует (почти впервые за все время чувствует!), что подошел к невидимой границе. С этим изданием что-то было связано. Наконец Юэ Цинъюань отмирает. Касается книги и пальцев Шэнь Цинцю, вроде бы ненароком. — Это из прошлой жизни. Для Шэнь Цинцю вся жизнь до аварии теперь «прошлая». Юэ Цинъюань садится на край кровати, явно собираясь поведать долгую историю. — В приюте Цан Цюн… И он рассказывает. Наверное, ему самому сейчас так важно выговориться. Плотину, выстраиваемую годами, неожиданно прорыввает. Трудно ждать от приютских хороших манер и социально одобряемого поведения. Если ты что-то хочешь — должен достать сам, а не ждать подачки. Этим они и занимались, выбираясь по ночам, пока дежурные воспитатели спали или пялились в телевизор. Старшие ребята делили между собой участки, как сферы влияния. Шэнь и Юэ были гораздо младше, но все равно входили в банду юных домушников. И именно у Шэнь Цинцю была незаменимая роль — маленький и худой, он, в отличие от вымахавших в здоровенных лбов подростков, мог пробраться даже в небольшое окно. Некоторые люди бывают слишком беспечны. И всего делов-то — забраться в окно ванной или гаража, куда его подкинут старшие. А потом открыть замки изнутри и впустить остальных. — Из старших многие были уже на грани выпуска. Они воспитателей не боялись и в открытую скандалили. Одна девушка так оскорбила нового социального работника, что она в тот же день уволилась. Своеобразный рекорд нашего приюта. Если за тобой старшие — никто не посмеет тронуть. От такого покровительства не отказываются. Они выгребали в основном деньги — драгоценности и технику сбыть трудно, без того, чтобы не возникло неудобных вопросов. Домишки никогда не были богатыми. Без сигнализации, простые дверные замки, тонкие двери. И улов небольшой, но это были личные деньги. Добыча. Иногда прихватывали и приглянувшиеся вещи. — Ты всегда мечтал о своей книге. Которую никто не запачкает жирными пальцами, не разрисует и не порвет страницы. И Юэ Цинъюань решил сделать подарок. Порадовать. Почему нет? Ведь старшие притаскивали всякую мелочь в благодарность за работу. Но книги никто не дарил — бесполезные с их точки зрения вещи. — Я увидел, как ты на нее смотришь тогда, в одном из домов. И когда уже убегали, схватил с полки и спрятал под курткой. Ворованная книга. Наверное, Шэнь Цинцю должен сейчас испытывать стыд? Отвращение к вещи, которую держит в руках? Все эти годы книга хранилась у него, Как напоминание или укор? Испытывал ли он муки совести в прошлом? Они ведь воры. — Это не оправдание, но воровали тогда все, — Юэ Цинъюань его мысли читает? — С обеспечением приютов было совсем плохо. А ты был совсем ребенком, и вряд ли понимал, что мы совершаем плохой поступок. Это было приключение — помочь старшим друзьям. А они помогут в ответ. Образ идеального главы семьи трескается на глазах и отламывается огромными кусками. Но так даже лучше — Юэ Цинъюань наконец-то напоминает живого человека, а не картинку. Мальчик, который связался с плохой компанией, который украл книгу, чтобы подарить названному брату. — Это осталось в прошлом, мы никогда не вспоминали… — Он всегда помнил… Я, — поправляется Шэнь Цинцю. — Помнил. И сохранил книгу, потому что ее подарил ты. До этого слова «мы все из приюта» ничего не значили, но теперь начинают обрастать смыслом. Размытые моральные границы, озлобленность и желание обладать. Должно быть, эти мысли написаны на лице, ибо Юэ Цинъюань подскакивает с кровати и заключает его в объятия. — Ты никогда не был плохим человеком. Мы же поняли, что поступали неправильно и все давно искупили. Обнимать Цинъюаня непривычно. Внутри поднимается неловкое чувство, Шэнь Цинцю скован и не может расслабиться. Неужели они впервые поговорили о кражах откровенно, предпочитая замалчивать все эти годы? — Я поклялся, что вытащу тебя оттуда. — Если подвернулся шанс, за него нужно цепляться. — Ты сказал мне это слово в слово. И добавил, что я могу не возвращаться, потому что ты меня ненавидишь.

***

Ло Бинхэ его младше и красивее. Шэнь Цинцю уже успел подробно разглядеть свое лицо в зеркале, поэтому не питает иллюзий. Симпатичный, да, но ничем не выделяющийся. А вот этот, который называет себя его парнем — настоящим красавчик. Они встречаются на нейтральной территории — кафе неподалеку от дома семейства Шэня. На стол Ло Бинхэ кладет огромный букет желтых роз в сверкающей обертке. Это странно. Шэнь Цинцэ долго смотрит на цветы, чувствуя себя неловко, прикасается пальцами к шуршащей бумаге. — Странно видеть тебя в очках, — наконец выдавливает Ло Бинхэ, продолжая пожирать его взглядом. — Мне сейчас не очень удобно носить линзы. Болит голова. Последствия удара. Лицо Бинхэ кривится в болезненной гримасе. — Меня не пускали в клинику, твоя семья… Я… ох, я так рад, что ты… — глаза его увлажняются, и Шэнь Цинцю давит в себе порыв сбежать прочь и не оглядываться. Это же родной человек. Они уже несколько лет живут вместе. — Расскажи, как мы познакомились. Думаю, мне это поможет. Он приободряется и даже начинает словно светиться изнутри. — Это была любовь с первого взгляда. Ну, с моей стороны. И Бинхэ рассказывает историю о том, как заблудился среди аудиторий в своем университете и случайно попал не на курс экономики, а на специальный семинар, посвященный современной литературе. У Шэнь Цинцю как раз вышел первый сборник и почти была готова диссертация. — Тебя пригласили прочитать что-то на тему «Массовая литература — не равно плохая литература». И Ло Бинхэ пропал. Глубоко и навсегда. Он забрасывал открытками и приглашениями на свидания, заказывал букеты, тратя на них практически всю стипендию. Пока Шэнь Цинцю не растаял. «Кажется, меня просто взяли измором». Они вместе ездят на отдых, выбираются за город. На выходных все еще ходят на свидания, если Цинцю не остается дома, чтобы провести вечер за новой книгой для рецензии. Но глаза Ло Бинхэ действительно светятся любовью и надеждой. Что сам Цинцю чувствует по этому поводу — еще не знает. — Я сделаю все, чтобы тебе стало лучше. Мы уже несколько лет живем в одной квартире, там остались все твои вещи, твои книги… — Мы ведь можем попытаться все вернуть?

***

Лю Цингэ внезапно подносит ладонь к его лицу и аккуратно ведет проводит кончиком пальца над переносицей. Это так ошеломляет, что Шэнь Цинцю не успевает отстраниться, лишь вздрагивает на сиденье от холодного прикосновения. — У тебя здесь маленький след от шрама, почти полностью зажило. — Шрам? — наверное, он недостаточно внимательно смотрел на свое отражение в зеркале. Или дело в плохом зрении? — Тебе было двенадцать. Один из воспитателей замахнулся ремнем, пряжка разбила очки и пропорола кожу над переносицей. В больнице наложили швы. История с воспитателем попала в газеты, хотя ее изо всех сил старались прикрыть. Он был только малышей, ты подлез под руку, пытаясь защитить одного. Досталось ни за что. До сих пор думаю, какой же ты идиот. Ха, — Лю Цингэ ухмыляется. — До окончательного увольнения, этот придурок от тебя шарахался по всему приюту. Думал, ты его взглядом проклинаешь. А тебе просто никак не могли купить новые очки — денег из финансирования на это не предполагалось. Интересно, после этого Шэнь Цинцю решил носить линзы? Рука рефлекторно дотрагивается до очков. Пока удобнее так. Они уже давно никуда не едут, Шэнь отдал бы все хотя бы за раздражающую музыку радио, но не этой тишины, наступившей сейчас. «Почему мы не едем?» Шэнь не совсем уверен, что хочет оказаться сейчас в незнакомой квартире, которая на самом деле его. Ло Бинхэ там не будет — он обещал дать время на попытку осмыслить, вспомнить хоть что-то. Привычная обстановка может помочь выздоровлению, так сказал врач. И именно поэтому его и отпускают из семейного гнездышка туда, где они с Ло Бинхэ счастливо жили почти два года. По крайней мере Шэню так говорят. — Брат Юэ предпочитает помнить лишь хорошее, но… — Я понимаю, что все не так сказочно. Он рассказал про домашние кражи. — Разбоем занимались все. Делили территории. Я младше и период раздолья не застал. Все знали, что вы с Цинъюанем воруете, потому что остальные делали тоже самое. Лю Цингэ резко давит на газ, и машина срывается с места так, что Шэнь Цинцю чуть не вылетает носом вперед. Как он и вылетел в тот вечер, когда сел за руль и попал в аварию. Город пролетает за окном размытыми силуэтами. Не слишком ли быстро они мчатся? Но Цингэ держится уверенно, заряжая свои спокойствием. Не бояться же теперь автомобилей всю оставшуюся жизнь. Тем более, самого столкновения не осталось в памяти. Там вообще ничего не осталось. Цингэ цедит сквозь зубы, заставляя поежиться на сиденье: — Поверить не могу, что они отпустили тебя к этому… ублюдку! Чувствую, что это все из-за него. Надо было избить его, чтобы и носа не посметь совать ни в больницу, ни в твою квартиру. На Шэнь Цинцю он и не смотрит, полностью соределточившись на дороге, сжав руль до красных ладоней. Когда он чуть опускает руки, на черной поверхности руля видны следы пота. — Не может быть, что ты просто так сел за руль — слишком любил, чтобы тебя возили. Но если приходилось, водил всегда аккуратно, как по методичке. Бесило жутко. Выслушивать все это неловко. Лю Цингэ его отчитывает? С таким же успехом он мог ругаться на стену, слова отскакивают от Цинцю теннисными мячиками, не достигая цели. Лишь неловкость, как от невольно подслушанного откровения. Что говорят в таких случаях. — Извини. Цингэ косится подозрительно, снова отвлекается на дорогу. — Сначала я правда думал, что ты притворяешься. Обвинение звучало уже не один раз, и Цинцю действительно не понимает, неужели так похоже, что он притворяется? Сейчас, когда он беспомощнее маленького ребенка, потому что малыш познает мир последовательно и постепенно. Шэнь Цинцю же обнулили. И любой может наплести чуши, зная, что проверить он все равно не сможет. — И зачем мне это делать? — против воли получается чуть язвительно. Цингэ не видит, но Цинцю все равно слегка пожимает плечами. Наверное, в той жизни он тоже так делал. — Чтобы с тобой опять все носились. Ах да. Семейные обеды, центр внимания. Брат, как ты себя чувствуешь, брат, ты что-нибудь вспомнил? Не забудь выпить таблетки. Скоро прием у врача. Подвезти в больницу? Приютское прошлое, «а теперь любите меня».  — Остальные сколько угодно могут делать вид, что ничего странного не происходит, но я не могу. Не думаю, что наши рассказы хоть как-то тебе помогают. Честность Лю Цингэ режет, но не раздражает в отличие от проявлений заботы. Непривычный к приукрашиванию и лжи, тот вытаскивает наружу все страхи и вскрывает и не успевшие зажить раны. Это контраст сводит с ума. Но Лю Цингэ сторожил у больничной палаты, будто даже ночевал там. Уходила и приходила красивая девушка (Цинци), приезжал и грустно смотрел мужчина (Цинъюань), а Цингэ Шэнь научился распознавать по голосу — он часто ругался за дверью и бил кулаком больничную стену. — Я сейчас как абсолютно чистая страница. Какие отношения были у них до аварии? Шэнь Цинцю знает лишь со слов Цинъюаня и Цинци. «Высокие отношения, как у кошки с собакой», — охарактеризовала это Цинци. Они переругивались, часто спорили по любому вопросу, но безусловно любили и поддерживали друг друга. Интересно, что думал об этом сам Цинцю? — Может, не стоит пытаться достать воспоминания и чувство оттуда, где их больше нет? — Тогда я не узнаю, кто я есть. — Ты потерял воспоминания, но не личность. — Кто знает, вдруг это одно и то же? Оставшуюся часть дороги они проводят в натянутом молчании. Цингэ упрямо не включает радио, Шэнь Цинцю не знает, чем себя занять.

***

Квартира встречает Шэнь Цинцю тишиной. Ло Бинхэ, как и обещал, пока не приходит, дает время освоиться. Пол сверкает чистотой, нигде не валяются брошенные вещи. Стерильно-чисто. Так и должно быть? Квартира не очень большая, но они с Ло Бинхэ жили здесь вдвоем, вряд ли им нужно было много места. Он сразу видит книги. Множество забитых книжных полок и бесконечные стопки в разных частях квартиры — на подоконнике, за диваном, в углу у шкафа. Плотно закрытая дверь в маленький кабинет. Письменный стол и закрытый ноутбук на нем. И снова шкаф с книгами, множество пестрых обложек. Шэнь Цинцю все это прочитал? Особенно выделяется одна с его собственной фотографией на задней части. Это о ней упоминала Цинци. Печатный сборник его критических статей на современные нашумевшие бестселлеры. Те, что блистали хоть какой-то внутренней идеей. Неужели его мнение на самом деле нравилось людям? На стене висит диплом филолога с отличием. И если все в квартире идеально прибрано, то до кабинета ни одна заботливая рука не добралась. Под столом смятые бумажные листы, ручки, которые никто не удосужился поднять. Ноутбук покрылся слоем пыли. Личное пространство Цинцю, куда нет хода даже Ло Бинхэ? Великая любовь не означала полного растворения в партнере. Или… просто не Шэнь был тем, кто подстраивался. Шэнь Цинцю колеблется, прежде чем зайти в спальню. Чего ему опасаться в его же квартире, если исключить тот факт, что теперь она для него совершенно незнакома. Вряд ли сейчас там обнаружится труп, быть может, небольшой скелет в шкафу, но такие обретаются у любой семьи, даже не такой чудаковатой. Большая кровать, комод и телевизор. На одной из прикроватных тумбочек рамка с общей фотографией. Еще один фрагмент, еще одно доказательство совместного прошлого. Две зубные щетки в ванной. Аккуратно сложенная в шкафу одежда. Шэнь Цинцю ложится на эту мягкую кровать. Здесь они с Бинхэ занимались любовью. От этой мысли щеки пылают, хотя чему удивляться? Они вместе уже два года, конечно у них был секс. На его тумбочке лежит книга с магнитной закладкой. Должно быть, Бинхэ оставил все вещи нетронутыми, как оно и лежало до роковой аварии. Шэнь открывает на том месте, где остановился. Взгляд пробегается по строчкам. Черные типографские чернила на белой бумаге. «Человек — это история его мыслей, дыхания и поступков, телесного состава и душевных ран, любви, равнодушия и неприязни, история его народа и государства, земли, вскормившей и его, и его предков, камней и песчинок знакомых ему краев, история давно отгремевших битв и душевных борений… — история этих и многих других обстоятельств, один язычок огня, который во всем живет по законам целого Пламени, но, вспыхнув единожды, в свое время угаснет и никогда больше не загорится в беспредельных просторах будущего».* Шэнь Цинцю складывает собственную жизнь, словно расставляя бумажные фигурки в картонном замке. Вот сплоченная дружная семья, пусть они и не родственники по крови. А вот непутевый лучший друг. И отдельная особая фигурка для идеального спутника жизни. Только вот куда при всем этом поставить самого себя?

***

Шэнь Цинцю перебирает книги, смахивая ладонью скопившуюся на обложках пыль. Похоже на медитацию — взять книжку, протереть ее, наблюдая как белые комья пристают к рукам и делают пальцы серыми. Потом пролистать страницы, вдохнуть запах типографской краски. За этим занятием можно провести вечность. Из прострации выдергивает звук поворачивающегося ключа в замочной скважине. — Бинхэ? — он не выходит в коридор, но подается вперед и встает с пола. Почему-то не хочется, чтобы его увидели сидящим среди разбросанных книг, будто это что-то…ненормальное. В дверном проема показывается Юэ Цинъюань. Обе его руки заняты шелестящими пакетами из супермаркета. — Брат Цинцю? Все в порядке? — У тебя есть ключи от этой квартиры? «Моей квартиры» не звучит, потому что все еще не ощущается, но от мысли того, что кто-то еще может вот так просто попасть сюда, становится не по себе. Шэнь Цинцю даже не может объяснить толком, почему напрягается. — У нас у всех есть на всякий случай. Это звучит так, будто его опекали, как малого ребенка. Как чувствовали, что однажды грянет буря. И не ошиблись ведь. Теперь, когда эта самая буря грянула, все получили реальное подтверждение своим страхам. Потрясающе, что сказать. Юэ Цинъюань шуршит пакетами, что-то роняет на кухне, и Шэнь Цинцю не может подавить в себе раздражение. Слова вырываются прежде, чем он успевает как следует подумать: — Ты магазин ограбил? Ну да, как можно еще расценить его слова после недавнего разговора по душам? Цинъюань меняется в лице. Кровь приливает к его щекам, затем отливает обратно, оставив болезненную бледность. Некоторое время они смотрят друг на друга, ведя молчаливую битву взглядами. Шэнь капитулирует первым. — Я не это хотел сказать. Извини. — Я заплатил за каждую вещь в этих пакетах. И никогда… — Боги, зачем ты вообще оправдываешься? Он неосознанно, по инерции ткнул в больное место и не знает, куда теперь деваться от чувства вины и стыда. Его семье и так непросто, вовсе необязательно при этом вести себя как тварь. — Я не это имел в виду. Не мне судить. Они снова неловко молчат, Цинъюань выдавливает улыбку как знак шаткого мира. — Ты не нашел свой мобильник? — Мобильник? — почему-то эта мысль ему вообще в голову не приходила. У всех нормальных людей ведь есть мобильные телефоны. — В машине его при тебе не нашли. Должно быть, ты его не взял, когда сел за руль. «Потому что в панике выбежал из квартиры? Убегал? Не хотел, чтобы отследили? Да что вообще происходило с моей жизнью?» — О, спасибо, что напомнил. Я поищу. Это может дать полезную информацию. Впрочем, Шэнь Цинцю уже почти не надеется, что пробудить воспоминания сможет хоть что-то. Тыкаясь буквально наугад, он находит заварку и щелкает кнопкой чайника. — Я, наверное, не слишком часто бываю на кухне. Это территория Бинхэ. — Ну, ты не очень любишь готовить. Шэнь Цинцю вздыхает. Он не очень сейчас настроен на рассказы «какой ты был до того, как тебя потеряли». — А с Цинхуа ты уже встречался? — Цинхуа? — имя звучит знакомо, кажется, Цинци упоминала о нем. Лучший друг? — Он очень переживал, но в клинику пускали только близких. — Значит, у меня все же были друзья. Ну, помимо вас всех. — Его книги должны быть у тебя в шкафу, поищи. Под псевдонимом, — Цинъюань берет первую книгу из сложенной на полу стопки и сдувает пыль с обложки. — Я так и не понял, почему Симор Гласс застрелился. — Все просто. Он же рассказывает эту историю маленькой девочке. О рыбке-бананке, которая объедается, становится слишком толстой и умирает. Он и сам такая рыба, только он наполняется мыслями, чувствами, материальным миром. Симор наполнился смертью и страхом на войне, он себе уже больше не принадлежит. Его жена — пустой симулякр, далека от него настолько, что ему теперь совершенно все равно, где она и чем занимается. Идеальный день для рыбки-бананки… Идеальный день, чтобы умереть? — Тебе легче говорить так? — Цинъюань замирает с томиком Сэлинджера в руках. — Через книги. — Мне никак не легче. Он забирает у него книгу и идет наливать чай. После ухода Цинъюаня Шэнь действительно находит новеллы Цинхуа у себя на полках в шкафу и решает пролистать. Как ни странно, он помнит сюжетные повороты и даже те отрывки, которые ему особенно не понравились и вызвали раздражение. Он читает новеллы своего друга всю ночь перед встречей.

***

Шэнь Цинцю выделяет из толпы Шан Цинхуа сразу. Во-первых, он нашел совместные фотографии в альбоме (на изданных книгах Цинхуа не было его фотографий, что, по мнению Шэня, было весьма мудро), во-вторых, еще не перейдя дорогу, Цинхуа машет ему руками и чуть не спотыкается на ровном месте. Единственный друг. Цинци сказала, что у него никогда не было постоянной компании. Ровно общаться со всеми, чтобы расставаться не сожалея, легко выкидывая человека из жизни. — О, ты носишь очки! — скоро Шэнь Цинцю будет бить по лицу тех, кто хоть еще раз скажет что-то про его очки. Как будто никто не знал, что у него плохое зрение, последствие тайных ночных чтений под одеялом. А потом просиженные часы за компьютером. Шан Цинхуа словно и не замечает его раздражение, легко ведет за собой по улице, лавируя между спешащими навстречу людьми. Слова выливаются из него рекой, на которой внезапно взорвали плотину: — Я после аварии ездил в клинику, но к тебе никого не пускали, а потом… Цинцю все еще сложно находиться среди большого количества людей, дыхание спирает, а в глазах темнеет, поэтому Шан Цинхуа таки берет верх над словами и обращает внимание на его состояние. — Ты правда ничего не помнишь? — Для смеха притворяюсь. — Даже без памяти язвишь, значит, все в порядке. Ничего не в порядке, но Шэнь Цинцю лишь пожимает плечами. Если им всем так хочется делать вид, что ничего не происходит — их право. — Когда мы подружились? — спрашивает он, подкидывая носком ботинка желтый опавший лист. — Ну… — Цинхуа немного мнется. — Не то, чтобы у тебя был выбор. На первом курсе филфака… Как можно было догадаться по приставке в имени, Шан Цинхуа тоже выходец приюта Цан Цюн. Нет, они не дружили в приюте, Цинцю, наверное, даже не знал о его существовании. Погруженный в себя и свою обиду на Юэ Цинъюаня, он редко обращал внимание на что-то малозначительное, каким и был Шан Цинхуа. — Я увидел тебя в списке поступивших и… ну, нам было бы проще понять друг друга. Принцип землячества. Их не объединяло кровное родство, но навсегда связал скандальный приют Цан Цюн. Шан Цинхуа поступал по льготе. Если в сиротстве хоть в том есть преимущества — почему бы не воспользоваться? Шэнь Цинцю никаких справок не представил (он скрывал от опекунов свое поступление и планировал сначала сдать вступительные испытания и дождаться результатов, прежде чем поставить их перед фактом), словно стыдясь происхождения и ни на какие льготы не рассчитывая. — К чему унижаться… — Вот тогда ты это и сказал! Ну тебе было проще, ты с блеском сдал все экзамены, поступление было в кармане. С первого курса Цинхуа и отчислили. — Это преподаватель все. Идет, значит экзамен. Он открывает дверь, смотрит, что остался только я и спрашивает: «Вы сдавать?» И грозно так смотрит, я немного испугался и говорю: «Нет». Вот и не сдал, собственно. Потом Цинхуа валится на скамейку и, болтая ногами, говорит, что ни о чем не жалеет. — Самая бесполезная вещь, которая существует на свете — диплом филолога. От древней литературы на первых же лекциях повеситься хочется. — Ты сублимируешь в тексте. — Если ты опять про сцены секса, ир… — Все твои центральные персонажи, неважно какой из новелл. Они все — сироты. — Может, я просто не хочу, чтобы героям мешали приключаться. — Тогда это выдает в тебе не очень хорошего автора или автора-новичка, но ведь здесь дело не в этом. Сиротство оставляет свой отпечаток и на главном герое. Семья, которая могла бы заменить ему кровное родство. На протяжении всего повествования он ищет понимания, участия и искренней любви. Того, кто принял бы его таким, каким он является. Но так и не находит, пусть со стороны и кажется достигшим абсолютного могущества. Шан Цинхуа морщится и пытается прикрыть смущение дурацким (и немного нервным) смехом. — Ты раньше вообще отказывался говорить о моих книгах, не то что анализировать. Думал, не хочешь испортить своим разбором нашу дружбу. Ну, типа, не обижать. «Или просто не хотел вскрывать то, что прячется между строк». — Не пытайся угодить всем. Читатели иногда сами не знают, чего хотят. Ты ведь отлично владеешь словом, попробуй вести их сам, а не ведись на желания и хотелки. Ты все равно не угодишь всем. И знаешь… Даже подстраиваясь под других, ты умудряешься выдавать интересные идеи и повороты. Мастерство не пропьешь. — Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Кстати, об этом. Ты собираешься продолжить свой блог? — Я не помню пароль от ноутбука. — Я уже почти забыл, ой какой каламбур, это же ты у нас все забыл, — Цинхуа смеется, и ударяет ладонью по колену. — Попробуй «глупый роман». Серьезно. Шэнь Цинцю действительно чувствует себя лучше после этой встречи. Воспоминания не возвращаются, но Шан Цинхуа хотя бы не обращается с ним, как со смертельно больным человеком и просто несёт ничего не значащую чепуху. Как, наверное, хорошо было бы оказаться среди людей, которые совершенно ничего не знают о Шэнь Цинцю. На прощание Цинхуа неожиданно берет его за руки и произносит: — Не знаю, куда ты дел моего друга, но… спасибо. Наверное, мне были нужны именно твои слова. Что мои тексты правда хорошие. И… мы с Мобэем очень переживали, когда услышали про аварию. Если я чего-то не говорю, это не значит, что я не чувствую.

***

Шэнь не слишком уповает на то, что пароль на самом деле подойдет, но попытка не пытка. Однако ноутбук приветственно пищит и пускает его на страницу блога. Статьи, что переехали в печатные сборники. По статистике просмотров и комментариев, самой большой популярностью пользовались отрицательные рецензии с саркастическими (и весьма остроумными, надо сказать!) замечаниями. Иногда в комментарии приходили и сами авторы, и вот тогда в сообществе начиналась война стенка на стенку. Бессмысленная и беспощадная. «Я получал за это деньги», — Шэнь Цинцю внутри смеется и кричит одновременно. От этих баталий, интриг и расследований действительно трудно было оторваться. «Почему я все же в итоге выбрал массовую литературу? Человек с диссертацией и вдруг подобные обзоры. Но хобби начало приносить реальные деньги». Вспомнив про Цинхуа, Шэнь Цинцю пробивает его по поиску и на самом деле не обнаруживает ни одного обзора. Только комментарии, где кто-то, так и не получив ответа, интересуется, что Цинцю думает по поводу новой новеллы. А ведь он читал каждую, но словно игнорировал их существование. Даже через закрытую дверь кабинета пробивается стойкий аромат еды. Желудок тут же напоминает о себе, громко заурчав. Шэнь Цинцю нехотя отрывается от компьютера, протирает глаза и, поправляя, очки встает с кресла. Он застывает в дверном проеме, завороженный, не смея пройти на кухню. Ло Бинхэ шинкует овощи отточенными выверенными движениями, даже не смотря на свои пальцы. Из-под ножа появляются практически идеальные кубики. Позади закипают кастрюли, трещит масло на сковороде. Бинхэ крутится на кухне, словно исполняет замысловатый танец. Куда там фокусникам и гимнастам — вот настоящее волшебство и искусство! От Ло Бинхэ невозможно оторвать взгляд, Шэнь Цинцю понимает, что не дышал все это время, когда легкие начинают гореть. Он вдыхает воздух слишком громко, нарушая гармонию между Бинхэ и процессом готовки. — А… — он должен что-то сказать? Гораздо легче было просто стоять и наблюдать со стороны. Они зацепляются друг за друга взглядами. Ладонь до боли упирается в дверной косяк. Протянутая струна между ними предупреждающе тренькает. — Ты смотришь на меня так, будто действительно любишь, — Ло Бинхэ шепчет, пусть в этой квартире нет никого кроме них. «Как я смотрю? Как?» Шэнь Цинцю не видит со стороны своего взгляда и того, что можно прочитать в глубине, что смог прочитать там Бинхэ. А если. Он не успевает как следует прокрутить эту мысль в голове, делает шаг вперед. Струна рвется с пронзительным предсмертным звуком. Притягивает голову Ло Бинхэ к себе, зарывшись пальцами в густые черные волосы, и прижимается к губам. По всем законам жанра перед глазами должны мелькать сцены из прошлой счастливой жизни, первых свиданий, зарождение влюбленности. По всем законам построения сказок, злое проклятие должно пасть под силой истинной любви, открывая гером путь в бесконечное «долго и счастливо». Шэнь Цинцю не чувствует ничего. Ло Бинхэ замирает на мгновение, а затем подается вперед и заключает в объятия, проводит ладонями по спине. От него пахнет перцем и выпечкой. Бинхэ углубляет поцелуй, но не напирает, во всех его прикосновениях сквозит нескрываемая надежда. Только вот этот способ не работает. Шэнь Цинцю очень старается, но не чувствует ничего. Ло Бинхэ ощущает, как напрягается его спина и плечи, и отстраняется сам. — Ты меня ненавидишь? — Нет. Но как же иначе относиться к чужаку, который занял место его возлюбленного? Прошлый «я» и настоящий так и не слились в единое целое. — Я никогда не буду тебя ненавидеть. Только вот из подобных клятв по законам жанра не получается ничего хорошего.

***

Шэнь Цинцю бродит среди могил, постепенно осознавая, что приезжать одному на кладбище, если у тебя амнезия — не самая умная идея. Он ведь не имеет ни малейшего представления, где могут быть похоронены его опекуны. А городское кладбище действительно большое. Метод «читать каждую поминальную табличку» не слишком эффективен в подобном месте. — Цинцю! — высокую фигуру Цинци видно издалека, она машет рукой и направляется к нему сама, ловко лавируя между чужими табличками. И не спрашивает, зачем он здесь, просто берет под локоть и уверенно прокладывает дорогу. На кладбище ветрено, холодный поток воздуха лезет за шиворот и проникает под кожу. — Я часто сюда прихожу. Здесь… наверное, ощущаешь свою причастность к кругу жизни. Ну, что мы все однажды здесь окажемся. Отец и мать хотели этого — чтобы после них остался кто-то, кто смог бы их поминать. — Они не предугадали только аварию. Они добираются до места быстро. Две богатые таблички с именами. Рядом подношения и пепел от сожженных бумажных денег. Могилы совершенно чужих его людей. — Твоей вины в том, что ты не чувствуешь того, что должен нет. Потому что ты на самом деле никому ничего не должен. Цинци щурится на ветру, сильнее закутывается в шарф. — У каждого здесь свой бзик. Цинъюань уходит в магазин за хлебом, а возвращается с двумя тележками продуктов, они даже в багажник не помещаются. А Цингэ меняет свои автомобили каждый год. Ты одержим своими книгами. Никто давно ничьим заскокам не удивляется. — А ты? Цинци хмыкает: — А я нормальная.

***

Телефон находится в диване между подушек. Шэнь Циную настолько про него забыл, что удивляется, когда рука натыкается на что-то прямоугольное. Конечно, мобильник выключен, но в кабинете в ящике стола лежала зарядка. «Почему я не взял телефон?» Экран весело мигает, сообщая, что зарядка достигла десяти процентов. Быстро И уже можно включить. Множество пропущенных от Цинъюаня, Цингэ, Цинци и Цинхуа. Несколько голосовых. И больше всего от Ло Бинхэ, который начал звонить, если судить по истории звонков, раньше всех. Шэнь Цинцю думает удалить голосовые. Зачем ему их слушать? Ничего нового они не дадут. Палец нажимает на «плей». «Ты не берешь трубку, но пожалуйста, прошу, вернись. Мы должны успокоиться». «Ладно, ты ведь к Лю Цингэ поехал? Просто дай знать, что все порядке». «Не мучай меня, я и так знаю, что все испортил» «Умоляю, просто напиши, что ты в порядке» «Я все равно люблю тебя» С каждым новым голосовым голос Ло Бинхэ звучит все отчаянней. В последних ко всему прочему примешивается страх. Что они такое натворили-то? Действительно ли у них все было так хорошо? Он сидит на кровати в спальне, когда возвращается Ло Бинхэ. Они теперь больше напоминают соседей, снимающих квартиру вместе потому что так дешевле. Или супругов, которые настолько охладели друг к другу, что предпочитают не встречаться в одной комнате, когда приходят домой с работы. — Бинхэ, — Цинцю зовет его отчаянно, словно молит о помощи. И снова это перекрещивание взглядов и натянутая струна. Так ведь и надо? Он не успевает ни сказать, ни отреагировать — Ло Бинхэ притягивает его к себе и целует. Почти кусает — жадно и поглощающе. Цинцю замирает. Тогда не получилось, но вдруг в этот раз что-то пробудится внутри? Они ведь любили друг друга. Все в этой квартире напоминает о том, как Бинхэ его любит. Билеты в кино и театры, прибитые к стене полки с книгами, фотографии в рамках, старые открытки с признаниями. Но что чувствовал сам Шэнь? Наверняка чувствовал, иначе не было бы совместных двух лет, общей квартиры. Одной жизни на двоих. И сейчас Шэнь Цинцю отчаянно хочет хоть что-то почувствовать. Оставьте гребаные воспоминания себе, они создадут новые, запечатлят в памяти навсегда. Пойдут по жизненному путь вместе, словно и не было перечеркнувшей все аварии. Любой был бы счастлив на его месте. Так почему бы не притвориться? Собрать из чужих слов и представлений самого себя. Войти постепенно в привычную колею, делать то, что ожидают. Каким его видели все остальные. Так никогда и не узнать, что же он за человек на самом деле. Шэнь Цинцю замирает в этих тесных объятиях. Он не сопротивляется, не отвечает. Просто стоит, закрыв глаза. — Ты плачешь? Действительно сквозь опущенные веки прорываются две тонкие дорожки слез. — Почему ты плачешь? Почему? Почему? Ему не хотелось плакать от боли ушибов, когда болела голова, когда он ловил на себе сочувственные взгляды врачей в клинике. — Потому что ничего не чувствую. Его отпускают. Шэнь Цинцю смахивает слезы и часто-часто моргает, глаза щиплет от соленых слез. На лицо Бинхэ смотреть и вовсе не хочется, страшно увидеть хоть что-то в глубине темных глаз. Разочарование? Гнев? Он имеет полное право злиться, получив вместо любви всей жизни человека без прошлого и настоящего. Ло Бинхэ больше не произносит ни слова, садится на край кровати и обхватывает голову руками. «Истерика сразу у двоих. Прекрасное окончание дня». Так и тянет спросить, всегда ли у них было настолько драматично? «Ну хоть ты не рыдай». Шэнь Цинцю уже успокоился, подавил в себе внезапный всплеск горечи. В зеркале он видит собственный размытый образ. От слез или потому что снял очки. Вот и оставаться, чтобы видеть этот мир в тумане. Расплывчатые говорящие пятна вместо людей. Сейчас, в эту минуту их общего отчаяния, Ло Бинхэ не соврет, не сможет приукрасить реальную картину блестками «великой любви». — Я прослушал сообщения на автоответчике. В тот вечер что-то случилось, — какими были их отношения на самом деле? Никто никогда не сможет со стороны сказать, что происходит за закрытыми дверями. Какие чудовища и демоны здесь жили? Нет, живут до сих пор. — Я хочу знать. Голос не дрожит, звучит непреклонно. Он не просит о милости, не умоляет. Требует честного ответа. — Мы ссорились, — Ло Бинхэ встает с кровати и тяжелым шагом проходит по комнате. В этой тишине подошвы его сапог гремят подобно грому. Шэнь Цинцю боится встречаться взглядом с ним, поэтому продолжает смотреть на отражение в зеркале. Небеса, что он вообще тут делает? В этой квартире, которая вовсе не ощущается домой и не дает чувства спокойствия и безопасности. Есть ли теперь вообще место, где он не ощутит пустоты? В этой квартире с совершенно чужим человеком. Злая насмешка судьбы — для Ло Бинхэ он сам самый близкий. Что же от него ожидать теперь? — Почему мы ругались? Лю Цингэ был прав, Шэнь Цинцю действительно сел за руль в раздрае, нервном напряжении. Темнота, дождь, дрожащие руки. Было бы странно, если бы он справился с управлением в подобном состоянии. — Ты правда хочешь это слушать? «Я уже ничего не хочу, у меня нет выбора». — Да. — Из-за книг. Упала полка над диваном в гостиной, одна книга вырвалась из обложки. Небеса, из-за такой ерунды? — Полка ударила меня по голове, но ты первым делом спросил, что с книгой. Иногда складывалось впечатление, что все это, — Бинхэ обводит рукой пространство, имея в виду не только спальню. Все вещи вообще. — Тебе всегда было дороже. — А потом? — Ты сказал прекратить истерику, а когда я хотел… помириться, — Шэнь Цинцю догадывается, что скрывается за этими словами. Закончить ссору в спальне — так у них все решалось раньше? — Ты ударил меня, крикнул, что устал от всего этого и выбежал из квартиры. Ло Бинхэ говорит, Шэнь Цинцю изо всех сил пытается воскресить в памяти хотя бы тот вечер. Испытываемые эмоции, пусть даже это злость и обида. Он может представить картинку, но все равно остается лишь зрителем перед сценой. А на ней играют совсем чужие люди, временно облачившись в похожие костюмы. Такой жизнью ты хотел бы жить? Литературное пространство нельзя мерить реальным миром — важнейшее правило филолога. Какая осталась вероятность того, что память вернется? — Лучше бы я умер в том автомобиле. Тогда хотя бы его близки смогли похоронить его и успокоиться. И не пытаться сейчас оживить человека, которого с ними больше нет. — Тот Шэнь Цинцю умер. Ло Бинхэ вздрагивает, как от удара. такое у него было лицо в тот вечер? — Не говори так. Я знаю, что во всем виноват, но мы исправим. Не в этой квартире. Не сейчас. — Я хочу пока побыть один. Если ты понимаешь. Прежде чем строить что-то похожее на отношение, ему нужно найти самого себя. Был ли он вообще? Или только романы? Ведь это единственное, что осталось в памяти. Ло Бинхэ собирает лишь небольшую сумку. На пороге он мнется и вдруг улыбается. Не вымученно, а искренне. — Это все еще ты. Я ведь вижу и чувствую. И если один раз я тебя добился, то смогу сделать это еще. И. позвони мне, когда вспомнишь. — Конечно, — отвечает Шэнь Цинцю и закрывает дверь. Он проходит по пустой квартире и спотыкается о стопку книг. Потирая ушибленный палец, достает из-под кровати коробки. Никогда он еще не был так уверен в своем решении. Одна, вторая. Книги исчезают в коробках. Сначала стопки, потом дело дойдет и до полок. Ниже по улице находится районная библиотека. Это Шэнь Цинцю помнит.