Во вкусе крови и северном сиянии

— Ты когда-нибудь расскажешь, что с твоим отцом? Рыжий застыл с бутербродом в зубах, как будто на секунду в мышцы дало уколом, которым обычно усыпляют бешеных собак. Только вот Рыжий — особенная псина, и на нем вакцина дает оборот на сто восемьдесят: бешенство тает у основания глотки, как топленое масло, и в следующую секунду челюсти смыкаются на бутерброде почти в остервенелости. — Не лезь не в свои дела, — бросил он, продолжая жевать, как будто чем громче жуешь — тем тише будут доноситься мысли из собственной башки. Тянь не ответил, лишь щека, подпертая ладонью, дернулась в подобии усмешки. Он неотрывно пялился на Рыжего скучающим взглядом, и тому противно было самому себе признаваться, что он к этому привык. Привык к ощущению чужого взгляда на своем же ебале, как будто тебе снова десять лет и кто-то из тупорылых одноклассников наклеил тебе на спину бумажку с надписью «лох». У Рыжего на спине с их первой встречи висела бумажка «ПРОСТО СМИРИСЬ», и он уже даже не помнил, когда последовал этому совету. Противно было даже думать. Или он просто пытался себя убедить в том, что противно. Смирение отдавалось на корне языка вкусом перца, и Рыжий иногда пытался запить его агрессией. Получалось херово, потому что это Хэ-чертов-Тянь. — Почему твои шавки знают, а я нет? — спросил Тянь, и Рыжий на секунду снова почувствовал укол в сонную артерию. Тянь — это Тянь, и это Рыжий ненавидел больше всего. — Ничего они не знают, — прошипел Рыжий, на языке — привкус бутерброда и обиды. На Тяня, на себя и на то, что бутерброд почему-то оказался пиздец каким невкусным. — Они дразнят тебя, — серьезным тоном сказал Тянь, отводя взгляд в сторону, и именно на этом жесте Рыжий мог понять, что все — пиздец. Тянь превращается в самую хуевую версию самого себя. — Ты ебу дал, что ли? — огрызнулся Рыжий, потому что вакцина стекала вместе с пеной изо рта этой самой бешеной псины, которую сложнее всего было держать на привязи. Псина срывалась с поводка, услышав слово «отец», и у Рыжего совсем не хватало сил ее удерживать. — Никто меня не дразнит. Они сидели в уличном кафетерии недалеко от школы, и Рыжий совсем не хотел, чтобы Тянь шел сюда с ним. Но Тянь шел, и это тоже вошло в привычку. Липкую, как если бы чертова жвачка примерзла к нёбу. — Я слышал, — ответил Тянь, не глядя, совершенно не глядя в его сторону, не глядя намеренно, и Рыжий знал этот взгляд как свои стертые из-за драк пять пальцев. Во взгляде этом было так много севера, что даже в летнее пекло по коже лупасило холодом. — Нихуя ты не слышал, — выплюнул Рыжий, хватая со стола неоткрытую бутылку колы. Пить не хотелось, но руки надо было чем-то занять. Самое оптимальное: заехать Тяню по ебалу; менее круто, но тоже неплохо — закурить сигарету. Сигарет не было, а Тянь бы ударил в пять раз сильней, так что пришлось довольствоваться колой. — Почему ты терпишь? — северный, северный голос, рикошетящий от темных глаз, которые Тянь впервые перевел прямо на лицо Рыжего. Того переебало в самое солнечное сплетение, и лучше бы Тянь уже дал ему просто в рожу, чем смотрел вот так. Лучше — хоть пулю в висок, лишь бы не так. — Слушай, блять, я же сказал тебе: не лезь не в… Рыжий не успел договорить, потому что кола напалмом полилась из резко открытой бутылки прямо на его желтую футболку. Коричневая пена зашипела и заплескалась во все стороны, как будто бы вот она — та самая бешеная собака. Все-таки выбралась, а Рыжий все-таки не смог удержать. — Блять, сука, — прошипел Рыжий, рывком закручивая бутылку, отставляя ее от себя, хотя было уже поздно: на футболке стыло громадное мокрое пятно. — Бля-я-я-ть. Тянь засмеялся, и северный холод в его глазах дал трещину. Через три секунды того самого Тяня как ни бывало, и он снова подъебывал злющего, как смерть, Рыжего, трепал его за волосы, как будто вот — ничего не было. Как будто никого из них не перебило этим пепельным холодом, как будто разговор не повис в воздухе, как будто этого гребаного разговора вообще не было. Как будто бешеная псина все еще послушно сидела на цепи, а не бежала, целясь своей пенной пастью прямо в глотку Рыжего. Гребаное вечное как будто.

*

— Сука, — рыкнул Рыжий, сминая в руках листок с тестом. Опять проваленным. Как будто бы когда-то было по-другому. Нужно выкинуть его в коридорную мусорку, а не классную, чтобы учитель опять не начал причитать. — Че, Рыжий, опять проебал? — Хао оскалился в своей привычной косой ухмылке, хлопнув его сзади по плечу, и Рыжий от неожиданности дернулся, сворачивая шею, чтобы бросить на него недовольный взгляд. — Ага, — буркнул он, продолжая сминать и без того смятый листок. Мусорка — в том конце коридора. Кто ее, блять, туда засунул вообще? — Н-да, ты совсем чет съехал уже, — в голосе Хао — сплошная чернота, даже чернее, чем в глазах Тяня, и Рыжий едва сдерживался, чтобы не развернуться и не выплюнуть ему в лицо все, что он только о нем думал. Больше всего он ненавидел ублюдков, у которых хватало мозгов и хитрости для того, чтобы одновременно хорошо учиться и быть таким подлым надменным уебком. В этом был весь Хао — и не дай бог, чтобы он упустил шанс постебаться над кем-то, кто что-то в своей жизни делает не так. — Слушай, съебись, ок? — раздраженно выплюнул Рыжий, неосознанно ускоряя шаг, и выглядело это как трусливый побег. На самом же деле он просто знал, что обязательно сорвет, стоит только продолжить. — Ой-ой-ой, — надменно затянул Хао, тоже ускоряя шаг, потому что это был ебаный Хао. Шэ Ли вырастил его внутри своей банды как самого настоящего подопытного мутанта, влив частичку своего же ДНК. Стоит заметить: у него получилось. — На правду не обижаются, Рыжик. Или ты что, боишься, что папочка будет не рад? Раз-два-три. Ровно столько нужно, чтобы цепь на ошейнике лопнула. На четыре — земля вылетает из-под собачьих лап. На пять — зубы уже вонзились в глотку Рыжего, и тот развернулся со всей одури, хватая Хао за воротник футболки, так, чтобы ткань почти треснула, так, чтобы гребаный смятый листок отлетел в сторону, так, чтобы все в коридоре немедленно впечатались в них глазами. — Ты, блять, какого… Рыжий снова не успел договорить, то ли от свиста в ушах, то ли потому, что кто-то оттянул его за плечо. Сбоку от собственной руки чья-то ладонь мигом уперлась в грудину Хао, толкнула назад — и тот отлетел, затягивая с собой сцепленные на воротнике футболки пальцы Рыжего. Тот бы обязательно устремился за Хао, не выдержав напряжения, и они бы завалились на грязный школьный ламинат, как два бойцовых петуха, но чья-то ладонь все еще удерживала Рыжего за плечо, так что тому ничего не оставалось, кроме как разжать пальцы и отпустить отлетающего назад Хао. Хао умудрился устоять на ногах, черная челка спадала на лоб, а в глазах — запыхавшийся адский мрак. Еще хоть одно телодвижение в его сторону — и даст в морду со всего размаху, Рыжий точно знал. Шэ Ли бы и ждать не стал, и это именно то, что делает Хао лишь подобием на оригинал. — Какого… — Рыжий обернулся, и сильная рука Тяня оттолкнула его назад, почти к стене. Рыжий оказался за его спиной, сбитый с толку, сбитый с линии следов, которые оставила псина, когда убегала от цепи. — Ах, твой папик тебя защищает, да? — сбитым голосом выдохнул Хао, ухмыляясь в смертоносном оскале, который Рыжий смог словить расфокусированным взглядом даже из-за широкой линии плеч Тяня. — По-моему, я ясно дал понять твоему папику, куда лезть не стоит, — холодно и пиздец как хладнокровно ответил Тянь, сразу давая понять, кто здесь единственный черный волк среди шайки жалких шавок. У Рыжего затянуло между ребер, но слова так и не смогли вырваться из глотки. — Так я к нему и не лез, — ехидно процедил Хао, бросая на Рыжего косой едкий взгляд. — Он сам сорвался, ебанутый, блять. — Завали пасть, — рыкнул Тянь, и в голосе его северное сияние сгорало самым настоящим пламенем, как чертово зарево, как будто все небо в огне, он — в огне, Рыжий — в огне, все в ебаном вечном огне, который не потушить даже пеной из собачьей пасти. Тянь — это Тянь. — И передай Шэ Ли, что я поговорю с ним позже. А сейчас свали, пока я не передумал. Хао фыркнул, выпрямляясь, но ни слова в ответ не сказал. Мало кто в школе не знал, на что способен Тянь. Рыжий же знал это лучше всех, и порой эта мысль пугала до дрожи в нервных окончаниях. Рыжий не успел среагировать, когда Тянь обхватил его запястье цепкими пальцами и повел к лестнице. Рыжий не успел, совершенно не успел среагировать, ступая по горячим следам своей же собственной псины, и потому пошел вслед, утягиваемый Хэ-ебаным-Тянем, как рекой, ведущей в Ад. Сходя с ума — привыкнув сходить с ума. — Отпусти меня, блять, — выпалил Рыжий, когда они спускались по лестнице, и со всей дури выдернул руку из хватки длинных пальцев. Еще секунда — и ребром ладони в грудину Тяня так, чтобы тот впечатался лопатками в стену. Благо на лестнице в этом крыле сейчас не было никого, потому что это, думает Рыжий, уже просто пиздец. — Какого хера ты творишь? — Защищаю тебя, — бесстыже, но серьезно ответил Тянь, и у Рыжего просто башню снесло от честности и прямолинейности этих слов, как будто это нормально: буквально сказать, что он настолько слаб, что сам не разберется с каким-то уебком. — Защити свой тупой мозг, — рявкнул Рыжий, злой до накала, злой до искр перед глазами, как будто они не в школе, а на каком-то празднике, и буквально пару секунд назад начали пускать салюты. Псина вернулась так же неожиданно, как и сбежала, и теперь из оторванного ее зубами куска мяса в шее Рыжего неумолимо хлестала кровь. — Какого хуя ты себе вообще, сука… блять, позволяешь? — Успокойся, — ответил Тянь, протягивая руку к Рыжему, но тот со всей одури ударил по ней, так резко и сильно, что у самого разряд пошел от запястья в плечо. Рука Тяня отлетела в сторону, а зрачки его на долю секунды расширились. — Иди в пизду, — прошипел Рыжий, пятясь в сторону, почти вдавливаясь в перила, потому что лестница — узкая, линия между ними — узкая, и планка над пропастью в его собственной голове тоже чертовски узкая. — Хватит. Блять, просто хватит строить из себя хуй пойми что. Тянь не ответил, просто глядя прямо в глаза Рыжего — нет, — глубже глаз Рыжего. В глаза этой чертовски злой псины, которую Рыжий окончательно снял с поводка. Рыжий заметил, как пульсирует вена на его шее, и почему-то это выбесило еще сильнее. — Иди, блять, юбки очередные защищай. Мне это нахуй не нужно. Нихуя мне от тебя не нужно, пойми уже, блять, — и ушел, бросив последний взгляд на эту пульсирующую вену, совершенно не глядя в северную темноту глаз. Псина в голове выла самым громким шумом в ушах, и уже на последней ступени лестницы Рыжий услышал, как Тянь шумно и тяжело, как будто воздух весит целые килограммы, выдохнул.

*

—…да, мам. Да. Хорошо. Нет, я доделал. Ну доделал, блин, честно. Да. Да. Хорошо. Давай, до завтра. Давай, пока. Рыжий отвел телефон от уха, разминая шею, и та предупреждающе хрустнула. Раз хрустнула шея — нужно хрустнуть пальцами и позвоночником. Тупая привычка, от которой Рыжий все никак не мог избавиться. Рыжий от многих привычек не мог избавиться. Одиннадцать вечера, пятница, мама в ночную. Все как обычно, как по канонам, и Рыжий устало зевнул, потому что сегодня была его очередь убираться по дому, причем генерально: не пропуская даже самых верхних полок на шкафах, на которых всегда было столько пыли, что впору захлебнуться, упасть с табуретки и сдохнуть молодым. Рыжий упал на диван, и лень было даже потянуться за пультом, лежащим на столе, хотя это было самое главное преимущество ночных смен мамы: он мог всю ночь смотреть телевизор в зале. И, хотя на нем обычно шло одно говно и Рыжий включал его только фоном, эта традиция была своего рода неизменной. Дотянуться до стола. Если очень постараться — сделать каких-нибудь бутербродов. Завалиться на диван с телефоном и просто забыть, что вообще было сегодня днем. Да, это и была та самая пятница-развратница. В жизни всегда все не так, как заведено. Рыжий выдохнул и откинул голову на спинку дивана, ударяясь затылком о подушку. С той ситуации с Тянем прошло три дня, в течение которых они не общались. Рыжий мельком видел его в школе, но только мельком — и, возможно, это вовсе был не он. Цзянь И и Чжань Чжэнси занимались каким-то школьным проектом республиканской важности, так что с ними он тоже особо не пересекался, и сразу Рыжий даже поверить не мог, что звезды могли сойтись настолько идеально. Хоть раз в жизни. Он в покое. Как это было раньше — как должно было быть всегда. Хао больше не доебывался, лишь бросал косые надменные взгляды, но кроме этого от той ситуации не осталось и следа. Собачьи следы тоже замело снегом из его собственных мыслей, и лава, горящая внутри, потихоньку начала остывать. Остывать и каменеть, потому что больше никто не разжигал. Рыжий чувствовал себя странно. Палёно. Как будто хотелось курить, а ты вовсе не заядлый курильщик. Как будто совсем недавно образовавшаяся привычка вдруг начала давить на грудную клетку, и хрен пойми, как эту привычку накормить. В какой-то период Рыжий допустил мысль о том, что зря наорал на Тяня. Мысль эта обожгла стенки глотки, и он заточил ее в ящик самых бредовых идей, которые когда-либо генерировал. На полку рядом с «а, может, он не такой уж и мудак» и «блять, может, мы типа… друзья?» Мысль «а, может, мы даже больше, чем…» лежала в отдельном ящике под кодами, которые Рыжий для уверенности решил забыть. Рыжий снова выдохнул. Чертовы мысли плели в голове паучье гнездо, и это было последнее, чего он хотел в вечер пятницы. Включить телик, сделать бутербродов, зависнуть в телефоне и смыть все из своей головы, как будто занести все сознание в химчистку, за которую даже платить не придется. Да. Как будто все действительно заебись. Нет, все действительно заебись, и это именно то, чего он хотел. Между импульсом в руку, который заставил бы ее потянуться за пультом, и режущей мыслью о том, что, возможно, стоило бы ему позвонить, — звонок в дверь. Твою мать, пронеслось в голове у Рыжего, и он недовольно встал с дивана, уже готовясь посылать соседа-алкаша, который постоянно выпрашивал занять денег. Мама ему всегда одалживала, потому что он каким-то хуем всегда возвращал, хоть и пробухивал все до последнего юаня. Между пальцами, повернувшими замок и коснувшимися дверной ручки, и моментом, когда они на эту дверную ручку надавили, — одна блеклая мысль, которую стоило бы заточить в самый закодированный ящик. Между этой мыслью и взглядом, упершимся в разбитое лицо Тяня, — один собачий вой. Блять. — Какого хуя, — выронил Рыжий без вопросительной интонации, тоном, глохнувшим к концу фразы, как будто звукарь выкрутил голос на ноль, и вопрос так и остался невысказанным. Тянь коротко ухмыльнулся разбитой в кровь губой, повел разбитой бровью — не хватало только шмыгнуть разбитым носом. Блять. Блять. — Ты что, ебанулся? — все в таком же немом ахуе выплюнул Рыжий все таким же сиплым голосом, хриплым настолько, как будто курение — все-таки заядлая привычка. — Приветик, малыш Мо, — протянул Тянь с ухмылкой на губах, и Рыжий буквально в замедленной съемке увидел, как мясной раскол на губе растягивается вместе с этой усмешкой. Тянь поморщился, потому что это, блять, больно, но тут же скрыл это за привычным блядством в глазах. — Ты какого… ты какого хуя вообще? — слова застревали в глотке рыбьими костями, чуть ниже — обглоданные собачьи, и Рыжего почти затошнило от того, насколько тяжело было связывать слова. — Пропустишь, или мне так и стоять на пороге? — Тянь склонил голову, совсем немного, потому что, Рыжий видел, было больно двигаться. — Твою, блять, мать, сука, — Рыжий отступил назад, впуская Тяня в квартиру, прежде, чем успел подумать, надо ли его вообще впускать. Тянь театральным солдатским шагом вступил внутрь, щурясь от яркого коридорного света, в котором засохшая кровь на его лице выделялась почти что демоническим оскалом. Рыжий сглотнул, совершенно не понимая, что за хуйня, почему эта хуйня, как, блять, и почему, и закрыл дверь за Тянем. Между абсолютной путаницей мыслей и моментом, когда в двери щелкнул замок, — осознание, долбанувшее холодным потом прямо в голову. — Ты что, блять, — процедил Рыжий, стоя спиной к Тяню и упираясь застывшим взглядом в серый металл двери, — с Хао пиздился? Тянь не обернулся. Усмехнулся коряво, криво, болезненно и ответил: — Ты меня недооцениваешь, малыш Мо. Б л я т ь. Псина завыла и заметалась на новенькой титановой цепи. — Шэ Ли, — на выдохе ответил Рыжий, и вопросительная интонация утонула в глотке, которым он попытался смочить засохшее хриплое горло. — Что поделать, — начал Тянь, потягиваясь, и Рыжий услышал, как хрустнули его позвонки; захотелось хрустнуть собственной шеей, пальцами и по ебалу, — не могу терпеть долбоебов. — Да ты сам, блять, долбоеб, — рявкнул Рыжий, разворачиваясь, резко, грубо. — Ты просто… ты, ты конченый, сука, да какого вообще… — Ну не ори, — Тянь повернулся лениво, но ловко, прикладывая указательный палец — твою мать, все руки в крови — к разбитым губам. — Уже все сделано, толку злиться. И я, кстати, победил, — с ухмылкой, свойственной только дьяволу. — Лучше помоги мне все это обработать. Рыжий чувствовал, что сейчас захлебнется в собственном дыхании. Псина вырывала титановое крепление цепи из стены, и ему казалось, что он быстрее кости себе сломает, чем удержит ее. — Блять, — выдохнул он, зажимая переносицу пальцами. Все что угодно, лишь бы не смотреть на месиво лица Тяня. — Я тебя ненавижу. Тянь не ответил, но Рыжий чувствовал разбитую во все стороны однобокую улыбку на его лице. В засохшей крови, грязи, с глазами самого жуткого волка. Тянь — это Тянь. В этом был весь он, и это было то, к чему Рыжий просто не мог привыкнуть. — Пошли, — на выдохе выплюнул Рыжий, протискиваясь мимо Тяня и направляясь в сторону ванной комнаты. Вряд ли было что-то, что Рыжий знал лучше, чем инструкцию по обработке ран. Еще мама научила, когда ей приходилось постоянно латать его собственную морду. Тянь послушно пошел за ним, почти ковыляя, медленно, и Рыжий заковал под все замки мысль о том, как он, блять, вообще добрел до него. В голове — сплошная паутина, и самый жирный паук смотрит на него северными глазами, в которых северное сияние — это цвет глаз Тяня. Темное, как Ад; цветное, как бензин. — Умойся, — приказал Рыжий, пропуская Тяня в ванную и включая воду, вообще не желая думать о том, какого хера делает. Просто делать, просто потому что надо. Тянь прошел к раковине и тут же осел на пол. Рыжий было рванул к нему, решив, что он отрубается, но тот просто уперся спиной в стиральную машинку, согнул в колене одну ногу и откинул голову. Затылок с шумом ударился о белый металл, и Рыжий поморщился. — Ты че делаешь? Вставай, блять, я же сказал: умойся, — почти зарычал Рыжий, прикидывая, насколько лояльным будет пинок под ребра уже избитому человеку. Тянь не двинулся, даже взгляд не перевел, ломая его о край раковины. — Теперь я заслужил? — сказал он внезапно ломаным голосом, хриплым, осипшим, и в профиль его побитое лицо почему-то выглядело еще хуже. — Что? — выпалил Рыжий, сглатывая, а в горле — полный пиздец: сейчас трескаться начнет. — Правду, — ответил Тянь, и Рыжий, не поняв сначала, хотел было еще раз переспросить, а потом дошло. Резко — как короткое замыкание. Как собачий визг, заглушивший все в собственной голове. Блять. Вот ради чего все это было. — Ты совсем, что ли… — Так заслужил или нет? — Тянь повернул на него голову, проезжаясь грязным затылком по белой стенке стиралки, и взгляд его контрастировал усталостью на красно-черном лице. Рыжий заткнулся. Сглотнул. Открыл рот — закрыл. Сжал зубы до треска, отвернул голову, упершись взглядом в стену. Фыркнул, хотя нихуя смешного не было. Тянь все так же смотрел в его сторону, и Рыжий совершенно точно знал, что спроси у кого хочешь в школе — каждый скажет, что там за дерьмо у него с отцом. Одно лишь слово своему брату — и вся биография Рыжего будет у него на руках. Один щелчок — чертова раскрытая книга. Тянь мог достать все, даже не напрягаясь. Но вот он здесь, на полу его ванной, с разбитой рожей, потому что хотел услышать все от самого Рыжего. А Рыжий в рот это все ебал. Без смазки, слюны и жалости. — В тюрьме он, — выкинул Рыжий, сглатывая, и ком, подступивший к горлу, трескался от ультразвука собачьего скулежа в собственной голове. — Вломились к нам однажды в ресторан. Разгромили все. И суд купили потом — посадили его. Все. Рыжий сглотнул еще раз, чувствуя, что еще чуть-чуть — и переебет. Сломает, выломает, раскрошит, потому что твою мать. Он должен быть просто сынком уголовника, который сам полез на мафию. Он не должен быть сынком, который не смог никак повлиять на то, что отец должен сидеть за то, в чем не виноват. Он вообще не должен ничего и никому. И точно ничего не должен ебаному Тяню. Ни одной капли. — Все, блять, — процедил Рыжий сквозь зубы, все так же глядя в стену, потому что стена не посмотрит на тебя с сочувствием, пониманием, осуждением или с чем там вообще можно смотреть. Потому что стена — не ебаный север, а ебаный север — не на полу его ванной. — Все, доволен? Крутая история, правда? Героическая. — Малыш Мо… — Ахуительная, блять, история, — рявкнул Рыжий, всплеснул руками, и никто из них не заметил воды, что хлестала из крана. Псина закручивала титановую цепь вокруг своей шеи, глотая пену, и вот-вот — вот-вот. — Доволен, блять, я спрашиваю? — Рыжий напрягся всем телом, и последние нити контроля ускользнули из пальцев вместе с ливнем воды из крана. Он посмотрел на Тяня с такой обидой, яростью, дикостью — или с чем там вообще можно было посмотреть, когда из тебя заживо, грязными щипцами вынимают то, что ты поставил под коды, которые сам и забыл. Которые так отчаянно пытался забыть все эти ебаные года, что сейчас утекают из собственных ладоней, как сраная вода из-под крана. — Или ты думал, что там, блять, перестрелки будут, интриги, да? Все как у тебя в жизни, ты ж, блять, весело живешь, не то что я и моя тупая семья! — Малыш Мо, — Тянь сглотнул, отрывая спину от стенки стиралки, и голос его утонул в выдохе Рыжего и шуме воды. — Ну извини, блять, что у меня все так скучно! Можешь просто съебывать отсюда туда, где тебе будет весело и интересно, а меня оставь уже нахуй в покое, мне, блять, нихуя от тебя не нужно, мне ни от кого ничего не нужно, я привык уже, так что просто выме… Между льющейся из крана водой и голосом Рыжего, в ней утонувшим, — пальцы Тяня, обхватившие его запястье и потянувшего его на себя. И Рыжий, рванувшийся навстречу, потому что шея псины хрустнула, свернувшись под давлением намотанной на горло цепи. Вкус крови на собственных губах ударил на корень языка, и Рыжий просто въебал кулаком в стенку стиральной машинки, чтобы не рухнуть на Тяня. Чтобы не сгореть дотла от пальцев на собственном затылке, от губ на губах, от дыхания в собственную пасть, от собственных закрытых глаз, потому что всего один взгляд — и север сожрет без остатка. По подбородку Тяня потекла струйка крови из вскрывшейся губы, переползая на подбородок Рыжего вкусом паленого железа, и Рыжий знал, насколько это больно. И, наверное, знал, насколько Тяню было все равно на боль, потому что — потому что от вцепленных в собственный затылок пальцев было так горячо, что хотелось подохнуть, лишь бы не догорать, лишь бы навсегда остаться в этом моменте, когда ты пылаешь, когда все горит, когда ты живой настолько, что ребра раздвигаются в разные стороны, срывая петли, цепи, с хрустом. Это не чертов поцелуй — это громадный костер, раздуваемый северным ветром. Тяню было все равно на боль, потому что его ломало похлеще удара в солнечное сплетение, похлеще сбитых в мясо костяшек, выламывало полностью, отчаянно, и вода, хлеставшая из крана, совершенно не справлялась с тем, чтобы заглушить его сбитое в ебанину сердцебиение. Когда Рыжий оторвался, его собственные губы были в крови, а в глазах Тяня лаяла его собственная псина. Лаяла с хрипом, умирая, в последний в жизни раз. Рыжий думал, что легче сдохнуть, чем попытаться не задохнуться, и прежде, чем он успел отстраниться, Тянь рванул его голову на себя и столкнул их лбы вместе. От удара в лобные доли пошел спазм, и Рыжий поморщился, глядя косым взглядом на то, как стекает кровь с подбородка Тяня. Здесь, на ебаном полу его ебаной ванной. С водой, которая все еще идет. Горячий лоб — к горячему лбу. — Ха-а, черт, — выдохнул Тянь, и дыхание его разъело расстояние между их лицами. — Все-таки я заслужил. Рыжий закрыл глаза. Сглотнул. Сглотнул горечь и привкус крови и собачьей шерсти. И блядское, громадное, разбитое в кисель облегчение. Такое, как будто бы ты — заядлый курильщик. Самый настоящий ебаный наркоман. Привычка — во вкусе крови, хрусте костей и северном сиянии. — Завали, — ответил Рыжий, разжимая кулак и раскрывая ладонь, чтобы упереться ей в стенку стиральной машинки. Вода хлестала в такт дыханию Тяня, и Рыжий понимал, что в его жизни появилась еще одна привычка, которой он больше не боится.