Покажи что можешь

— Твою ж, — стонет Бакуго, сбавляя обороты и уже не так активно двигая бедрами. Его колени дрожат, он с упоением матерится, шипит и глушит стоны, чтобы не дай бог не выдать, как же ему сейчас хорошо. А еще не спустить в эту же секунду, потому что это слишком…слишком: — Охуенно, — выдыхает Кацуки. Он отрывается от минета и чувствует, как Шото под ним улыбается. Мягко, едва слышно. Улыбается прямо с его членом во рту. Ну и похуй, думает Бакуго, снова загоняя в чужое горло. Пусть двумордый и дальше вслушивается в его невменяемые бредни, если ему так хочется. Чего только не ляпнешь во время секса. Бакуго скалится перед тем как снова взять в рот. — И все равно ты кончишь первым. Шото не спорит. С Бакуго вообще лучше не спорить. Это непродуктивно, утомительно и сложно. Они все докажут на деле — и никак иначе. Потому что Бакуго не был бы Бакуго, если бы не устроил из взаимного отсоса очередное соревнование. Но как еще по-честному решить, кто в их первый раз окажется снизу? Шото пытался. «— Мне кажется, тебе будет хорошо со мной… — Заткнись, я все сказал — кто кончит первым, тот свой зад и подставит» Кацуки не нужны слова, вертел он все эти пустые обещания. Докажи, что не спустишь в меня в первые пять минут секса, а там посмотрим. Бакуго думает, что, наверное, они могли бы сделать это по очереди, но… кончать с таймером в руке, серьезно? Да и зачем, если есть старая-добрая шестьдесят девятая. Бакуго очень гордится своей сообразительностью. Хотелось бы так же гордиться и своей выносливостью, но уверенность в собственной выдержке тает с каждой секундой. С каждым неровным выдохом и судорожным вдохом. И когда только Шото научился так охуенно работать ртом? Бакуго тоже старается не отставать, вылизывает головку, ползет губами вниз, насаживаясь головой до упора, пока не утыкается подбородком в жесткие волосы на лобке. Замирает, на всякий случай вцепившись руками в напряженные бедра. Не дай бог еще взбрыкнет. В отличие от Тодороки Кацуки не выносит, когда ему навязывают (не)свой ритм. Он не подстраивается и не позволяет трахать себя в рот. Никогда. Ему приятно, что Шото под ним стонет, приятнее вдвойне, что от этих приглушенных стонов по его члену идет вибрация. Кацуки больше не двигает тазом, он на волосок от оргазма, и ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя, отдышаться, не проиграть этот раунд. Шото осторожно тянет его наверх, выпуская член изо рта, мычит, когда Бакуго берет особенно глубоко, резво насаживается и задает такой бешеный темп, что Тодороки едва не подбрасывает на постели. — Кацуки! Теперь его очередь улыбаться. Шото нельзя назвать тем, кто любит пошуметь в постели, он и кончает-то почти беззвучно, крепко зажмурившись и стиснув зубы, но сейчас он стонет, громко, просяще. Поощряя все действия Бакуго, он сжимает сильные бедра над собой. В какой-то момент он чувствует, что еще чуть-чуть и у него сведет челюсть, но Бакуго ничего не делает наполовину, он усердно сосет, расслабляя горло и пропуская член дальше, качает головой, стараясь не сбиться с заданной скорости. Он так увлекается, что не сразу замечает, как Шото гладит его бедра, целует внутреннюю сторону, прикусывая кожу на ягодицах, перебирается на подкаченные икры, расставленные по обе стороны от его головы. Его пальцы в чем-то маслянистом, отдаленно напоминающем смазку (и когда только успел?), он скользит руками, пачкая кожу, и от его легких касаний по спине Кацуки разбегаются мурашки. А затем язык Шото оказывается там, где его точно быть не должно. — Какого черта, — Бакуго хочет, чтобы это прозвучало, как минимум угрожающе, но голос подводит, звучит хрипло и сорвано. Вот же блядство. — Прекрати это. Сейчас же! — Все хорошо, — успокаивает его Шото. — Тебе понравится, расслабься. Он ласкает его там. И это так отвратительно хорошо, так смущающе, что у Бакуго горят уши, он злится и едва не рычит: — Ты гребаный извращенец! Шото ничего не отвечает, он лишь усмехается и вновь принимается за дело. Трогает бедра, оставляя засосы на внутренней стороне, целует ягодицы и вылизывает Бакуго горячо и мокро. От таких манипуляций у Бакуго пальцы на ногах поджимаются, он хрипит, вжавшись пылающим лицом в бедро Шото. Он мог бы зажаться, остановить это безобразие в любую минуту, но показать собственное смущение и неуверенность страшнее, чем признать, что действия Шото напрочь сносят крышу, так что в итоге Бакуго просто жмурится, вслепую находит член и заглатывает его целиком, заглушая рвущиеся наружу стоны. Теряясь в ощущениях, Бакуго перестает понимать, где кончается он и начинается Шото. Тодороки всегда внимателен и осторожен, но сейчас это выходит на какой-то новый уровень. Как и на поле боя, в постели они понимают друг друга без слов. И сколько бы Бакуго не ворчал, не прикрикивал, чтобы Шото не нежничал с ним, как с девицей, он всегда останется таким. Ласковым и страстным, внимательным. Кацуки уже перестает контролировать себя, свои движения, он выгибается дикой кошкой, пока Тодороки трахает его языком, перебирая перепачканными в масле пальцами потяжелевшие яйца. Бакуго стонет с членом во рту, жмурится до расплывающихся пятен перед глазами. Он никогда не чувствовал себя настолько раскрытым, пальцы Тодороки легко проскальзывают внутрь, двигаются, заполняя пустоту, пока не находят простату. Кацуки выгибается над ним и едва не кричит. Электрическим зарядом оргазм проходит через весь позвоночник, выламывает и воспламеняет. Он кончает, долго и бурно, заливая грудь Тодороки горячими каплями спермы и получая точно такой же залп в лицо. Кацуки бы возмутился, но ему решительно лень. Колени дрожат, как после хорошей драки, и он падает сверху, а затем скатывается с Тодороки и заваливается набок. Собственное тело теряет ощущение веса, становится невесомым, как если бы Очако использовала на нем свою причуду. Мимолетно, но в голове проносится, что он прикоснулся к чему-то большему, и то, что было между ними, тоже намного больше, чем просто секс. Мы вместе, наши жизни соприкоснулись и сплелись, когда это началось, когда стало важным? И это даже не мысль, это что-то на уровне ощущений. Он замирает, оглушенный этим чувством, ожидая, когда оно наконец уйдет, выветрится, исчезнет, но оно никуда не уходит, оно растет в груди теплым комком, греет и ширится, распирая грудь изнутри. — Ты первый. И это самые неуместные слова, которые Шото только мог произнести в данную минуту. Бакуго хочет треснуть его по голове, его распирает от истеричного хохота, но самое главное — Тодороки здесь, рядом, прижимается со спины, целует в обнаженные плечи и гладит вечно торчащие кверху волосы. — Что с тобой? — он разворачивает Бакуго к себе, заглядывает в глаза, а затем вылизывает его перепачканные щеки. Моет, как котенка. — Фу, — Кацуки пытается отпихнуть его от себя, но без толку. Шото сильный, а после секса у него и вовсе, словно второе дыхание открывается. — Тебе не понравилось? — Не задавай идиотских вопросов, — бубнит в ответ Бакуго, но в глаза посмотреть не решается. Шото вздыхает, его терпению позавидовали бы даже ангелы, кто угодно уже давно сиганул от Бакуго в окно, но только не Тодороки. Он набирает в грудь побольше воздуха и произносит: — Если хочешь, мы можем продолжить, и сделаем это так, как нравится именно тебе, — он наклоняется еще ближе и шепчет на ухо. — Ты можешь сделать со мной все, что захочешь. Бакуго сглатывает и наконец-то поднимает на него глаза. — Почему? — Потому что я люблю тебя, дурачина. — Сам ты дурачина! — взвивается Кацуки, но затем хватает Шото поперек груди, валит на спину, прижимая к матрасу, и обнимает крепко, до хруста в ребрах. Он прячет предательскую улыбку и шепчет, едва касаясь губами кожи у его уха. — Я тоже тебя люблю, придурок.