Хватит бегать

Джисон все-таки ловит его. Не то, чтобы Феликс предпринимал хоть какие-то попытки для побега, но по-другому это просто не назвать; темный переулок, будто бы из самых настоящих фильмов ужасов, и неожиданное появление человека за спиной. С губ непроизвольно срывается шокированный выдох, а затем весь воздух буквально вышибает из легких, когда острыми лопатками Феликс прижимается к холодной и влажной кирпичной стене. Всего пару часов назад кончился дождь. Но кажется, будто в их душах все еще был ливень. Он барабанил по воображаемому стеклу, эхом отдаваясь в сознании, оставлял после себя мокрые следы на разгоряченной коже и путался в волосах. Между их лицами расстояния совсем немного — достаточно для того, чтобы разглядеть знакомые черты и удивительно быстро успокоиться. Принять то, что вот-вот должно произойти. Пока на улице влажная земля хлюпает под ботинками прохожих, Феликс ощущает мягкость и тепло шелковых простыней. Они оказываются дома быстро, стремительно несясь через случайных людей и даже не задумываясь о том, чтобы предупредить кого-то о своем уходе. Джисон слишком долго ждал. Феликс слишком долго убеждал себя, что совсем не бегает от него. — Больше не делай так, — слышится горячий шепот рядом с ухом и плечо непроизвольно покрывается мурашками от того, насколько Джисон оказывается близко, куда ближе, чем до этого, и именно так, как и должен был всегда. Возможно, Феликс и правда бегал, но признавать этого не хочет. — Я и не делал ничего, — он только улыбается, совершенно мягко и невинно, пока губы совсем не желают слушаться и изгибаться в этой улыбке. Потому что Джисон коротко целует его в место за ухом, и по всему телу будто бы проходят заряды тока. Потому что тот отодвигается совсем ненамного, чтобы укоризненно взглянуть своими глазами в глаза Феликса и устроить там апокалипсис всего одним дерганьем брови. — Возможно, в этом и вся проблема, — вместе с этими словами Хан тянет одну руку, проводя ладонью по его линии челюсти и медленно опускаясь ниже, к узким плечам с редкой россыпью родинок, сильной груди и впалому животу. Ему нравится касаться Феликса, понимая, что тот все-таки не плод воображения, — чертовски идеальный, настолько, что Джисон даже бы не удивился, — а настоящий, теплый и мягкий. Такой податливый сейчас. Не бегающий от него и своих чувств. Феликс перехватывает его руку, поднимая свою плавно, и осторожно переплетает их пальцы, большим очерчивая и оглаживая чужие острые костяшки. Он смотрит так, словно читает мысли Джисона; в глазах его, влажно поблескивающих в свете прикроватных ламп, читается понимание всего и вся. Джисон завороженно наблюдает за тем, как чужие губы мягко прижимаются к его руке, тем участкам, до которых только можно дотянуться. Кожу разъедает всепоглощающее тепло, что отдается почти до боли в самом сердце. В этих коротких поцелуях, совершенно невинных и искренних, обещание всего самого наилучшего. — Я больше не буду, — почти пристыженно произносит Феликс вслух, шепча настолько тихо, насколько возможно, но смысл фразы все-равно доходит до слуха Джисона. Тот наклоняется, мягко выворачивая руку из этого нежного захвата, и целует сам, уже по-настоящему; прижимается губами к его губам, ощущая их тепло и мягкость. В голове нет никаких фейерверков или дифирамб, но поцелуи с Феликсом кажутся самыми правильными и настоящими вещами на свете, тем, чем Джисон может заниматься бесконечно. Это слишком приятно. Вся та отдача, с которой ему отвечают, то, как длинные руки парня обвиваются вокруг его шеи, словно ошейник, и то, как сам Феликс выгибается, всем телом прижимаясь к нему. Будто не хочет отпускать. Будто уже не отпустит. Ухмылка так и лезет на лицо, непроизвольно прерывая поцелуй на какое-то мгновение, потому что единственным, кто боялся неизвестно чего и все время искал какие-то потайные пути выхода, всегда был Феликс. Обычно такой сильный и яркий, улыбающийся и дающий всему миру коснуться этого солнечного тепла, тот сейчас выглядел совершенно не так, как обычно. Так, как может выглядеть только для Джисона и от понимания этой простой истины того просто ведет. Продолжая сминать губы Енбока в поцелуе, рукой Джисон пробегается по нежной коже его бедра, осторожно сжимая и подтягивая ноги выше, чтобы парень под ним оказался еще ближе, чем до этого. Феликс не может не выдохнуть, жмурясь от удовольствия, когда скатывается на простынях ниже, и чувствуя, как внизу — там, где где их бедра соприкасаются и трутся друг о друга — все давит. Удовольствие пульсирует на уровне живота, увеличиваясь с каждым учащенным ударом сердца. Феликс не верит, что сопротивлялся этому так долго, и теперь он в отчаянии цепляется пальцами за плечи Джисона, оставляя короткими ногтями красные полосы на разгоряченной коже. Джисон определенно чувствует довольство. Кажется, будто Феликс был везде и вместе с тем его было все еще недостаточно. И они оба понимали это, как и то, что желание стать, наконец, еще ближе, толкало их к чему-то большему. Толкнулся и сам Джисон, навстречу теплому Феликсу, получая в награду не то всхлип, не то все же стон. Так или иначе, звук этот показался ему до такой степени приятным, ласкающим слух, что он не поскупился толкнуться еще несколько раз. Из одежды на них обоих только нижнее белье, которое не оставляло простора для фантазии, но мешало не хуже всех тех предрассудков, мелькавших в голове Феликса все то время, что тот шел против самого себя. — Кажется, я буду вспоминать об этом еще очень долго, — поцелуи, частые и чувственные, вдруг прерываются и Феликс чувствует, как губы одолевает холод, тоскуя по приятным ощущениям. — М-м-м, — совсем потеряв нить разговора, мычит он. Все вокруг такое теплое, даже обжигающе горячие, он сам и Джисон… — Примерно столько же, сколько ты от меня бегал. — Да не бегал я! — парень лупит Хана по плечу в отместку за то возмущение, что мигом вскипело в груди. — Но если ты продолжишь вести себя, как идиот, я все-таки сбегу. И Феликс даже не понимает, каким образом привычный ласковый Джисон меняется. Совершенно неуловимо, но его взгляд из ласкового превращается в грозный. Темные из-за возбуждения глаза щурятся и в глубине их плещутся насмешливые огоньки, когда сам Джисон едва ли не всем весом ложится на Феликса и слышит протяжный стон прямо над ухом. — Я точно не позволю тебе, — глухо произносит он, понимая, что после такого уж точно. И не то, чтобы Феликс собирался что-либо отрицать. Потому что прежде чем он даже приоткрывает рот, внизу будто бы что-то взрывается, принося нестерпимое удовольствие в каждую клеточку тела. Рука Джисона преодолевает препятствие в виде ткани боксеров и сразу начинает ритмичные движения. Обхватив член полностью и размазав выступающую капельку смазки, сначала он проводил ладонью по всей длине мучительно медленно, будто на пробу, а затем ускорялся. Хватка на плечах стала сильнее, наверное, на коже даже останутся синяки, но Джисон молча терпит, скорее, просто не замечая боли. А ведь она могла бы отрезвить. Заставить отнять взгляд от лица Феликса, от его живых и искренних эмоций. От всех этих вздохов и тщетных попыток сдержать стоны. Джисон мог бы сказать что-то вроде ≪не сдерживайся≫ или ≪мне нравятся твои стоны≫, но все силы уходили только на то, чтобы сдерживаться самому; не позволить собственному дыханию участиться и не наброситься на Феликса с тем, что до этого столько времени терзало душу. В комнате помимо их двоих нет ничего, что могло бы воспроизвести шум и заглушить звуки, издаваемые обоими. Феликсу кажется, будто меж чередой стонов и выдохов он слышит, как что-то с тихим звуком падает на пол, как хлюпает он сам, одолеваемый страстью и желанием. Он не выгибается от движений чужой руки, наоборот скручиваясь и неосознанно желая прекратить эту пытку. Джисон видит это и, подложив руку ему под спину, мягко придерживает на месте, затуманенным взором глядя тому в место между шеей и плечом. Этого всего вдруг становится слишком. Джисон судорожно вздыхает, чувствуя странное волнение, шепчет короткое ≪расслабься≫ и не спеша водит самыми кончиками пальцев по сжатому колечку мышц. Феликс весь сжимается еще больше, смутно понимая, в какой именно момент по комнате разнесся запах яблок; освежающий и слегка кисловатый, он настойчиво забивался в нос и смешался с запахом тел, кажется, теперь всегда напоминая именно об этом моменте. На периферии сознания он думает, что яблоки всегда будут иметь именно это значение. Пока внутрь входит сначала один палец, слегка сдавливаемый упругими стенками, Феликс сжимает зубы и думает о яблоках. О зеленых, тех, что оставляют после себя кислое послевкусие. О красных, таких сладких и чаще всего смешанных именно с желтым цветом. Пока его растягивают и подготавливают к чему-то большему, чем к трем пальцам, Феликс старательно вспоминает о чем-то отвлеченном и у него получается это ровно до тех пор, пока Джисон, на этот раз не поддерживая очередным своим хрипловатым ≪не бойся≫, не входит в него. В глазах от всего этого спектра эмоций неожиданно темнеет на какое-то мгновение, а затем вспыхивает какими-то невообразимыми цветами. Парень громко мычит из-за тупой тянущей боли внизу, неосознанно выгибается и старается уйти от этой боли, но Джисон не дает, все так же мягко придерживая за поясницу. Феликс благодарен, когда тот останавливается и дает привыкнуть; все-таки, пальцев никогда не бывает достаточно. Он смотрит на потолок, сглатывая и часто моргая, чтобы избавиться от пелены слез, что застелила глаза. Сжимает и разжимает пальцы на ногах до тех пор, пока все это не становится терпимым и ему не удается коротко кивнуть. Джисон все понимает. Он все это время смотрел на него, наблюдая за реакцией и ожидая этого самого кивка. И все-таки, с губ Енбока все-равно слетает болезненный выдох, когда тот начинает плавные движения. Внизу хлюпает снова, но уже по-другому, и они оба краснеют; непонятно, от смущения или удовольствия. — Ты мог бы называть меня хеном, — зачем-то бросает Джисон, толкаясь снова и все тело его сводит от этого приятного ощущения. — А имя тебя не устраивает? — точно так же сдавленно шепчет Феликс между чередой толчков и собственных полустонов. Он ерзает на месте, потому что боль отступает и сделать это кажется более, чем возможным. — Даже более чем, — Джисон оставляет на его покрасневшей скуле поцелуй, вдруг толкаясь не так, как до этого, и заставляя Феликса выгнуться уже всем телом, приоткрыв рот не то в удивлении, не то в праведном удовольствии. На какой-то миг замирают они оба. Джисон отчего-то шмыгает носом, виня во всем дождь, и повторяет движение. Ему определенно нравится то, как во влажных от не пролитых слез глазах Феликса мелькают искры удовольствия, до такой степени, что все попытки контролировать себя так и остаются просто попытками; движения уже не таки плавные, скорее, резкие и ритмичные, набирают скорость. С его губ срываются громкие выдохи, которые тот безуспешно пытается подавить, а с губ самого Феликса — стоны и едва ли не жалобные всхлипы. Его буквально вдалбливают в кровать, после всех этих слов и действий, случайных выдохов и откровенных эмоций, но он чувствует себя обманутым. Потому что все это приятно. До чертиков, до настоящих фейерверков перед прикрытыми от удовольствия глазами. Его всего трясет и колотит, он чувствует, как по шее скатывается капля пота и как теплые губы Джисона находят ее, прикусывая кожу на том же месте. Если бы не все те эмоции, накатившие разом и ударившие в голову, он бы сам его всего покусал. Но сейчас остается только удовольствие и непонимание того, как все это можно было так долго упускать. — Джи-Джисон… — все-таки, не сдержавшись, тянет Феликс. И в этом голосе, жалобном и дрожащем, вдруг столько эмоций, столько неприкрытых чувств, что Хан прячет пылающее лицо в изгибе его шеи. Узел внизу живота увеличивается в размерах, сдавливает все внутри и будто бы загорается каким-то огнем. Вокруг все дрожит и тускнеет, все освещение в комнате играет с ними злую шутку. Оргазм наступает и вырывает из реальности их обоих. Удовольствие нарастало, но Феликс все-равно не мог не удивиться тому, насколько сильные волны прошлись по телу, заставляя его нервно подрагивать и постепенно расслабляться в руках Джисона. Он прикрывает глаза, все еще чувствуя движения парня и часто дыша; не то от усталости, не то от того, что его все еще бросает вверх-вниз по кровати. Черт… теперь Джисон чувствуется еще ярче чем до этого: не без смущения, но Феликс понимает, что может прочувствовать все венки на его члене, что какое-то время продолжал двигаться внутри, а потом вдруг запульсировал. — Джисон… — снова шепот, тихий и усталый. Его кожа тоскливо ноет по прикосновениям Хана, пока тот осторожно выходит и валится рядом на чистые простыни, что тут же пропитываются потом. Феликс жмурится, поворачивая голову, и тут же открывает их, но не может вымолвить и слова. Все слова вдруг застревают в глотке, когда он видит перед самим носом часто вздымающуюся грудь Джисона и капли пота на его торсе. Джисону слова не нужны. Он прекрасно видит все, что только можно и нужно, в глазах Енбока. Всего пара движений — и оба парня накрыты одеялом. По-хорошему было бы сходить в душ, но, находясь где-то между реальностью и сонным забытием, Джисон не говорит больше ничего. Потому что Феликс тоже прикрывает глаза и дыхание его, наконец, успокаивается. Становится тихим, пока и вовсе не переходит в сонное сопение. И больше никто не бегает.