Любимая смерть

      За несколько десятков сантиметров до цели — руки уже знали, где он находится — я аккуратно выложил лопату за край могилы и начал вынимать горсти глины руками, стараясь не слишком пачкать манжеты. Меня трясло от волнения. Уже ощущался притягательный аромат гниения, и я едва удерживался, чтобы не сунуть руки сквозь рыхлую глину и не потянуть на себя гроб.       Нет, я не должен был заставить её неудачно повернуться — не позволял себе такого неуважения. Я коснусь прекрасного тела руками, только руками.       Спустя ещё долгое время крышка гроба — алая обивка казалась чёрной в лунном свете — была почти полностью освобождена от земли. Я вытер руки мокрым платком. Не люблю влажные салфетки — их запах излишний здесь, где воедино сливаются разложение, глина, сосновая древесина…       Руки перестали дрожать — я не мог оскорбить её детским проявлением волнения. Крышка гроба открылась легко; сколько раз уже мне случалось снимать их, сколько раз уже они…       Нет. Не стоит думать об этом.       В горле у меня пересохло, когда я поднял крышку и осторожно отложил её в сторону. Открылось синеватое неподвижное лицо, меня охватил с головой запах разложения — столь сильный и острый, что я тихо застонал от наслаждения.       Теперь я вижу её… изменившейся. Не так давно, когда я провожал её в похоронной процессии, личико казалось почти живым, хоть я и понимал, что подобие естественных красок на нём — лишь макияж, видимость ради утешения не понимающих красоту смерти; заметно было уже тогда, как растянулись в тонкую линию губы, виднелись желтоватые тени там, где неплотно легли краски.       Теперь она по-настоящему прекрасна. А люди боятся. Не понимают! Смерть — естественна, великолепна. Она защищает нас, освобождает, когда мы больше не можем выносить земных страданий.       Я коснулся её лица — такое же влажно-холодное, как мои руки, как глина, как мать-земля. Её глаза больше не откроются.       Как бы я этого хотел.       Я поцеловал её веки, почти сжимаясь от понимания того, как отвратительно теплы мои губы. Как ей, должно быть, тяжко сейчас от прикосновений, как не хочет тяжёлое, мокрое со спины тело подниматься навстречу объятьям.       Но мне нельзя было без них. Без тех, кого смерть забрала себе — и без самой смерти. Я питал к ней бесконечное уважение. Больно было и немного смешно от того, как её ненавидели люди — пугливые дети, не понимающие счастья быть смертными.       Я целовал девушку, не пытаясь разомкнуть её губ, вдыхая сочащийся из неподвижных ноздрей запах; чувствовал, как мои пальцы напитываются соком смерти, уже скопившимся на обратной стороне белоснежного платья невесты.       Конечно, она не была замужем — совсем дитя, ей едва ли исполнилось двадцать. Иногда мне всё же жаль тех, кто ушёл, не желая того. Как знать, может, им не от чего было освобождаться. Было за что любить тополя, перешептывающиеся там, на земле; невесть каким образом их было слышно даже в здешней мёртвой тишине.       Я старался дышать как можно тише, поднимая подол пышного платья. Страшно нарушать сон, врываться в мирный покой чужой смерти — но я не представляю свою жизнь без этого.       Её ноги больше не были скованы окоченением. Мягко, тихо она раскрылась передо мной — я вдыхал её аромат, смотрел на лицо, чьё выражение более не было способно на нелепые и ненужные изменения; о, прекрасный синий оттенок, повсюду пробивавшийся сквозь румяна!       Я стёр эти румяна. Прильнул к ней, чувствуя, как мои глаза заливает слезами, прижался щекой к её уху, чтобы эти жалкие порождения жизни падали на подушку, а не на мёртвое лицо.       Холодная, тяжёлая, не по-живому влажная, бесконечно любимая. Когда я соединился с ней, запах гниения стал мощнее, обволок нас обоих. Я чувствовал себя одновременно и мёртвым, и непристойно живым. Смерть становилась моим утешением, прибежищем. Я обнимал её с возмутительной нежностью и страстью, едва сдерживая стоны, без спросу забирая не предназначенное для живого тела наслаждение.       Затем нахлынуло чувство, что я вновь осквернил саму смерть — но не в том смысле, в котором люди понимают осквернение могил; в более глубоком, необъяснимом.       Но, как знать, возможно, эта девушка хотела немного жизни напоследок? Возможно, она была из любивших жизнь. Каким счастливым, несмотря на грустинку в светлых глазах, кажется лицо на фото там, наверху!       Да что мне до этого… Я присваивал себе смерть, которая отнюдь не желала прийти ко мне — вот в чём состояло моё преступление.       Конечно же, счастье не будет долгим — и думать об этом сейчас… больно. Отогнав печальные предчувствия, я подсунул руку под её платье, нащупал размякший слегка урчащий живот и сжал его, чувствуя головокружительный прилив наслаждения.       Нежная, мягкая, источающая великолепный аромат… Я вновь притиснул к себе почти тепловатое после первого раза тело, содрогнулся… Желанная моя, безжизненная!       Подавляя шумное, ненужное дыхание, я отстранился, лёг рядом, втиснувшись между сосновой шершавой доской и прекрасным телом в сияюще белом платье… и вдруг почувствовал себя бесконечно жалким от того, что не имел сил жить, не эксплуатируя тех, кому повезло больше.       Я застегнулся, плавно опустил её платье и поверх ткани положил руку ей на живот. Подвижная мягкость разлагающейся плоти успокаивала; хотелось обнять девушку и уснуть. Может быть, кто-то, увидев меня здесь поутру, забросает нас обоих в порыве человеческого гнева землёй.       Но пора было уходить. Призывать смерть невовремя, не когда она должна прийти сама — куда большее кощунство, чем раз за разом соединяться в подобии порыва жизни с теми, кого она забрала. Я медленно сел, поцеловал обмякшую неживую руку — спасибо — но тут ощутил, как густой запах разложения стихает.       Снова то самое. Я не успел уйти прежде, чем это случилось. Словно забыл.       Я положил её руку крест-накрест на правую, но девушка немедля подняла её снова и в панике распахнула глаза. Совсем живые, блестящие в свете луны — я специально дожидался, пока та поднимется достаточно для освещения — испуганные девичьи глаза. Тонкая линия рта сузилась по краям, а затем налилась плотью и кровью.       Снова жива. Как все они, к кому я приходил до этого. То, что было мёртвой плотью, ночь за ночью становится трогательно живым и жалким.       Все они — умершие своей смертью и убитые, молодые и старые, женщины и мужчины — как один, оживали прежде, чем я успевал выбраться из могилы. Может быть, в этом и есть мой истинный смысл — давать им новую жизнь — но как тяжко всякий раз расставаться с тем прекрасным, что представало предо мной при поднятии крышек гробов. Как страшно лишать людей смерти! Какая пустота на душе в предчувствии первых слов…       — Я?.. Меня закопали?! — вскрикнула девушка хриплым, но юным голосом и резко вдохнула воздух, после чего в страхе сморщила нос. — Здесь… мертвец?! Я…?!       — Глупая девочка, — не своим голосом сказал я. — Разве ты не вдыхаешь этот воздух? «Который теперь даже близко не наполнен запахом смерти?»       — …Разве твоё сердце не бьётся? Разве руки и ноги окоченели или обмякли? — продолжал спрашивать я, давя в голосе разочарование, буквально надрываясь от внутренней тоски.       — Нет… нет. Нет. Но мне так холодно. И этот ужасный запах…       — Я услышал твои крики из-под земли и раскопал могилу. Похоронили живой. Бывает, — я встал, собрался с духом и, наклонясь, подсунул руки ей подмышки; помог подняться.       Бедная девочка обнаружит трупную жидкость на платье и будет смертельно бояться, но… но это вдохновляет. Бесконечно вдохновляет. Она будет думать о смерти и, возможно, однажды поймёт, что та не страшна, вспомнит нечто, что успела ощутить в том мире… А пока пусть поверит мне, поднимется из своей бывшей могилы на страшную, но ещё нужную нам землю и продолжит жить.       Я взял её под теплеющую руку — она с трудом держалась на дрожащих по-живому ногах — подвёл к наклонному сделанному мной подъёму, помог выбраться.       — Я вся мокрая. Т-так холодно, — пожаловалась она.       — Земля сырая, — бессмысленно почти солгал я и, сняв пиджак, накинул ей на плечи. — Выход там, в паре сотен метров.       — Пожалуйста, не оставляйте меня одну здесь, — перепуганная девушка вцепилась мне в руку уже совсем окрепшими пальцами; ранее неподвижные черты лица исказились страхом.       Больно. Но и странно радостно видеть даже неприятные проявления жизни на её лице, ощущать, как теплеют пальцы на моём предплечье. Я улыбнулся, постаравшись сделать это как можно менее безумно. Нежность — горькая, благодарная, разочарованная — душила меня. Что ж, я сделаю всё для подарившей мне облегчение пусть даже на короткое время.       Я снова взял её под руку — на сей раз окончательно наполнившуюся бьющейся под белым рукавом жизнью — и повёл обратно в мир, из которого её так тщетно попыталась забрать моя истинная возлюбленная.