Всему свое время

— Прокурор Садмади! Звонкий голос Эмы, подхваченный эхом, обитавшим под сводами архива Залов Правосудия, на миг заглушил шелест начинающегося за окнами дождя, шорох страниц и тихий бег старинных напольных часов с резными драконьими фигурами. Наюта оторвался от чтения и, отложив в сторону сшитую в папку белыми нитками стопку документов, ответил: — Сейчас подойду. Белые нитки — обвинительный приговор, чёрные — оправдательный: одно из правил, появившихся при Га’ран. Наюта узнал о нём, когда начал изучать право, но чёрных стежков не видел до недавнего времени. На пыльной пожелтевшей бумаге, брошенной на столе — история двадцатилетней давности, трагедия двух людей, разделивших одну судьбу — адвоката и его подзащитного, ставших жертвами режима Га’ран. Было ли наказание несправедливым? Кто скажет теперь — по дореволюционным законам срок давности преступления истёк и связанные с делом улики были уничтожены… Но в том, что как минимум для одного из них кара была несоразмерна совершённому деянию, Наюта был твёрдо убеждён. Возвращаясь к старым архивным материалам несколько раз в неделю, он искал людей, которым можно было помочь, направив дело на пересмотр: вернуть им свободу, восстановить в правах, или хотя бы прочесть отходную молитву их душам, сняв с них обвинения. С той поры, как Наюта впервые переступил порог архива, это место не изменилось. Под каменными сводами, которые поддерживали покрытые красочными росписями колонны с капителями-лотосами, любой звук казался громче. Четыре окна с красными ставнями, возле каждого — по столу. Деревянные стеллажи уходят под самый потолок, теряясь в полумраке: старая электропроводка не позволяла установить новые, мощные светильники. Неприятно, но поправимо — архив и Залы Правосудия ждал плановый ремонт в следующем полугодии. Обязанности регента выходили за рамки всего того, что положено знать и уметь прокурору: Наюта теперь был осведомлен не только о том, из чего складывается государственный бюджет и о том, что Га’ран не оставила его своему преемнику профицитным, но и о том, что детям из деревни у вершины горы Понипони приходится каждое утро тратить час на дорогу в школу в деревне у подножия, что на столичном рынке некоторые продавцы обвешивают покупателей, а также о том, что посол Боргинии обожает кураинскую кухню, посол Жень-Фа на дух не переносит пирожки-магатамы, а поголовье яков уменьшилось почти вдвое в сравнении с прошлым годом. Радоваться было нечему, но и сетовать не на что — это нужно было просто пережить, дождаться, пока Её Благодатность достигнет совершеннолетия, завершит обучение и сможет взойти на престол. И к тому моменту работа с архивом должна быть закончена — какой бы сильной ни была Райфа, каким бы искренним ни было её стремление принести благо своей стране, Наюта не хотел, чтобы она во всех красках и подробностях увидела самое страшное деяние, совершённое при режиме Га’ран — преступление власти против собственного народа. Порой, открывая архивные дела, Наюта сам хотел бы поверить в то, что написанное в папках с белыми стежками — неправда. Но от этого было никуда не деться. Друзья, несмотря на занятость, не оставили его один на один с молчаливым хранилищем искалеченных судеб, и он был признателен им за это. Аполло приходил реже — благодаря рекламе, которую Её Благодатность дала по ТВ, у него не было отбоя от клиентов. Эма, занимавшаяся помимо своих основных обязанностей планированием развития криминалистики в Кураине, находила время, чтобы помочь, немного чаще, и Наюта был рад увидеться с ней лишний раз. Несколько месяцев назад, в Джапанифорнии, она, сама не подозревая о том, вернула в его жизнь надежду. Наблюдая за тем, как она увлечённо изучает место преступления или материалы дела, было трудно не заразиться её энтузиазмом, а свойственная ей вера в доброту и справедливость служила напоминанием о том, что не должен забывать человек, ищущий правду. Порой Наюта невольно думал о том, что их дороги пересеклись волей судьбы — ведь даже некоторые оплошности Эмы в итоге спасали его от непоправимых ошибок. Стрелки часов показывали всего лишь без пяти четыре, но тёмная туча, затянувшая небо, бросила на столицу тень сумерек раньше положенного. Запахи пыли и старой бумаги ощущались ярче, из приоткрытых окон тянуло ароматом цветов и дождя. — Вам здесь хватает света, детектив? — участливо поинтересовался Наюта, бросив взгляд на стол, где лежали две дюжины свитков и папок, кураинский словарь делопроизводственной терминологии, смартфон с открытым окошком программы-переводчика. Подойдя ближе, он заметил собранные в отдельную стопку результаты лабораторных экспертиз на двух языках. — Дождь не может идти вечно, — деловито поправив поднятые на лоб очки, улыбнулась Эма, и, привстав на цыпочки, протянула руку к одной из папок с верхних полок. — А вот лестница бы не помешала. — Я распоряжусь, чтобы принесли стремянку — она надежнее, — ответил Наюта, сделав к ней шаг, чтобы помочь. Как назло, именно в этот момент строптивая папка поддалась. Оступившись на каблуках, Эма потеряла равновесие, но прежде, чем она упала, прежде, чем документы выпали из ее руки и разлетелись по полу, прежде, чем пришло осознание неловкости всей этой ситуации, словно списанной с американской молодежной комедии, Наюта успел помочь ей удержаться на ногах. Стрелки часов мерно отсчитывали секунды: пять, десять, двадцать… Раньше, когда соглядатаи королевы доносили ей о каждом его шаге, Наюта не позволил бы себе даже думать о том, чтобы просто взять Эму за руку — Га’Ран мастерски умела манипулировать людьми, превращая их привязанности в смертельно опасную слабость. Но сейчас чужое тепло тревожило подавленные аскезой мысли, чувства и желания. Эма была так близко, что можно было услышать её сбивчивое дыхание и почувствовать слабый цитрусовый аромат недорогих духов. И думать об этом здесь, среди мрачного наследия Га’ран, на пепелище чужих сломанных судеб, было странно, неправильно и болезненно сладко. Должно быть, потому Наюта и отстранился, выпуская Эму из объятий и отступая на шаг назад, когда встретился с ней глазами. В её взгляде не было ни испуга, ни обиды — лишь легкое удивление, теплота и дружелюбное любопытство. Но не согласие на то, чтобы вместе перешагнуть черту разумного. — Простите, неловко вышло… Вы в порядке? — спросил Наюта, чтобы разрушить повисшее молчание. — В полном, — ответила Эма перед тем, как вручить ему папку, которую она, словно щит, прижимала к груди все то время, что была в его объятиях. — Вот, взгляните на это. Имя осужденного было ему знакомо — оно было на слуху у всех в тот год, когда он начинал своё обучение. — Более десяти эпизодов разбоя, домовые кражи, контрабанда, одно похищение с целью выкупа и угон велорикши, — Эма развернула на столе свиток. — Кстати, чертовски удобная штука для рисования схем… Были бы ещё они линованными… — Этот человек служил в полиции чуть менее десяти лет назад и вошёл в историю правоохранительных органов как яркий пример злоупотребления служебным положением, — сообщил Наюта, сцепив руки в замок за спиной и внимательно изучая разложенную на столе схему. Даты, топонимы, особенности почерка преступника, — каждый раз на удивление разные, — всё это было зафиксировано на бумаге крупным небрежными буквами и обведено цветными фломастерами. Пусть лучше всё это займёт разум, чем мысли о недавних случайных объятиях.  — Официальная линия обвинения строилась на том, что, состоя в рабочей группе, занимавшейся этой серией, он имел возможность ввести следствие в заблуждение. Насколько мне известно, в выстроенной прокурором версии событий были тонкие места — так, — Наюта указал на карту, — между апрельским угоном велорикши в столице и нападением на пастуха яков на горном тракте у восточной границы прошло меньше суток, но добраться туда в это время года так быстро ни пешком, ни на трёх колёсах, едва ли получится… — А дорогу из храма у вершины горы Понипони, где был якобы похищен паломник, в марте размывает ручей, — добавила Эма, обводя на схеме упомянутый случай красным фломастером. — Верно, — подтвердил Наюта. — В это время в храме собираются люди, которые жаждут отринуть мирскую суету. Продукты для монахов и паломников раз в неделю доставляют на вертолете — согласно материалам дела, в его грузовом отсеке и были обнаружены следы ДНК преступника. Наюта понимал, куда движется разговор. Глубоко в душе ему становилось все ещё не по себе, когда он вновь и вновь осознавал, какой ценой был достигнут тот рекордно низкий уровень преступности, которым так гордился министр Инга. Политические обвинения, ложные доказательства, лишение обвиняемого права на защиту в суде, — и как следствие, полная профнепригодность большинства местных следователей и юристов, — все это не могло создать условия для качественной следственной работы. Но то, о чем хотела сказать Эма, могло быть правдой. А на правду нельзя закрывать глаза. — Когда в Кураине расследуют убийство, прибегают к Сеансам Прорицания, но если жертва преступления осталась жива, вызывают полицию, как и во всем остальном мире, — произнесла Эма, и Наюта почувствовал горечь в её голосе. — Этот человек… Здесь ведь сказано, что был один из первых, кто начал работать с экспертизой ДНК в вашей стране? — Верно. Отчасти этот инцидент и привел к тому, что развитие нашей криминалистики остановилось, — ответил Наюта, обернувшись к Эме. Ему повезло — став прокурором-международником, он смог наверстать упущенное и разобраться в основах следственной работы, и всё же, впервые увидев детектива Скай на месте преступления, не мог не восхититься её научным подходом. — Возможно, то, что я сейчас скажу, покажется вам поиском самого простого объяснения, — после небольшой паузы продолжила Эма, — но что, если причина, по которой ДНК этого человека оказалось на месте преступления, была более простой и тривиальной? — Вы хотите сказать, что причиной была его небрежность? — Скорее, непрофессионализм, — ответила Эма, как показалось Наюте, с долей сочувствия. — Непрофессионализм, вызвавший загрязнение образцов с места преступления — в истории криминалистики бывали подобные случаи. Но это всего лишь моя теория… Эма отвела взгляд, будто в том, что случилось с этим человеком, была её вина. Наюта знал, что подобные чувства никогда не были чужды людям со светлой душой и отзывчивым сердцем. Разве кто-то из женщин на Земле мог сравниться с ней — умной, доброй и сильной духом? В лабораторном халате с небрежно закатанными рукавами поверх простой одежды, с прической, собранной на скорую руку, и растрёпанной длинной челкой, она была лучше, красивее, нужнее кого-либо ещё. И чем дольше она была рядом, тем сильнее не хотелось её отпускать. Но слишком много было сказано. Не сказано же — и того больше. Наюте хотелось бы ободрить её, обнять, увидеть её улыбку, но он посмел лишь о дать ей понять, что её труды не пропадут напрасно. — Скоро ваша гипотеза будет проверена. Спасибо, детектив Скай. Я искренне ценю то, что вы делаете для моей родины, — произнёс он с легким поклоном и направился вдоль книжных стеллажей к выходу. — Постойте! — негромко окликнула его Эма. — Может быть, я не всегда понимаю, что у вас на уме, но я же вижу, когда у вас на душе неспокойно. — Не переживайте за меня, — Наюта обернулся на её голос и, покачав головой, сдержанно улыбнулся. — «Всему своё время и всякой вещи под небом» — так ведь говорится в вашем Ветхом Завете. И я благодарен за то, что сейчас, когда пришло время исправлять ошибки, вы с Аполло не оставили меня. Этого достаточно. — Ладно, — ответила Эма после секундной паузы, поправив лабораторные очки, — но если я могу сделать для вас что-то ещё, просто скажите. — И вы можете рассчитывать на меня. Если бы только Эма дала ему верный знак, его ответ был бы иным. Но так будет лучше — по крайней мере, сейчас, когда люди только начали возвращаться к нормальной жизни и для них ещё так много предстоит сделать. Есть время обнимать и время уклоняться от объятий. Надо лишь набраться терпения и пережить это. Но в этот миг свинцово-серое небо за окном стало ещё темнее, и, сквозь всполох молнии, над столицей прокатился громовой раскат. Гроза в горах пугала и бывалых путешественников, только Наюта знал, что улыбка с лица Эмы исчезла не просто так: о том, как Феникс Райт защищал её сестру, и какие вытащил на свет подробности связанного с тем делом убийства, он узнал ещё подростком, наивно желавшим изменить судебную систему Кураина изнутри, и мечтавшем о том, чтобы и у него на родине появились такие адвокаты. Наюта стремительно шагнул к окну. Хлопнули ставни, негромко звякнуло оконное стекло в старой раме — и вновь стало тихо, не считая тиканья часов и потоков воды, шумящих за окном в противоположном конце зала. Это ведь такая малость в сравнении с тем, что Эма делает для его родины и для него… За спиной послышался знакомый стук каблуков и негромкие слова благодарности, в которых Наюта с удивлением услышал отчетливо прозвучавшую нежность. Обернувшись, он увидел Эму — она стояла совсем рядом, прислонившись спиной к стеллажу и перехватив левой рукой запястье правой. — Мне не страшно, — негромко произнесла она с теплотой и благодарностью. — По крайней мере, я не боюсь ничего, если рядом кто-то, кто мне дорог… Запнувшись на полуслове, Эма отвела взгляд. Стрелка часов отсчитывала секунды, но сердце стучало ещё быстрее. Всему своё время и всякой вещи под небом: время разбрасывать камни и время собирать камни. Может быть, сейчас, среди сотни новых обязанностей и бесконечной череды новых проблем, был неподходящий момент для того, чтобы учиться жить в радости и любви, вдыхая свободу полной грудью, но если не сейчас, то — когда? — Эма, — Наюта сделал шаг вперёд и взял её за руку, осторожно, деликатно, чтобы позволить тонкой ладони свободно выскользнуть из его пальцев, если его слова, сказанные с наивной прямотой, покажутся чем-то неприемлемым. — Прошу, будь моей возлюбленной. Время замерло, когда Эма посмотрела в его глаза, крепко сжала его ладонь, переплетая свои пальцы с его, а другой рукой с бережной, трепетной нежностью коснулась его щеки, улыбнувшись очаровательно и немного неловко: — «И жили они долго и счастливо, и раскрыли не один «глухарь» — так про нас скажут? — Но ведь звучит неплохо, — с улыбкой ответил Наюта, и, отодвинув с её лица пушистую чёлку, склонился к ней. Может быть, он и не заслуживал такого счастья, но с этих секунд для него не было большего благословения, чем ощущать сквозь одежду тепло Эмы, чувствовать запах цитрусовых духов, смешанный с тонким, настоящим ароматом её кожи, бережно, чтобы не сделать больно, пропускать сквозь пальцы её мягкие волосы. Вселенная сжалась до радиуса её рук, сомкнутых на его плечах, единственной сутрой, оставшейся в памяти, было её имя, шепотом сорвавшееся с пылающих губ, когда Наюта открыл глаза и медленно отстранился, прерывая поцелуй. Улыбнувшись ему нежной и светлой улыбкой, Эма привстала на цыпочки и осторожно вытерла свою помаду в уголках его губ. Это было неправильно, странно, но болезненно сладко — хотеть что-то, желать кого-то для себя, когда родина стоит на пороге перемен — и то, какими они будут, зависит от тебя. Но всему своё время и всякой вещи под небом — и впервые за несколько лет Наюта по-настоящему чувствовал, что время отчаяния, страха и одиночества для него закончилось.