Полная Ремиссия

***

      Жизнь несправедлива. Миша понял это еще в ранем детстве, смотря как его мать после очередной насыщенной ночи блюет в унитаз. Как отреагировал на это пятилетний ребенок? Очень просто, он держал ее за волосы и подовал стакан с водой. Он уже тогда превык.       Любил ли он свою мать? Нет. Просто нет. Так же как она его.       Но уже в таком малом возрасте он понял что не может на нее обижаться. До четырех лет все было хорошо, так считал ребенок. Воспитывала его пробабушка, мать училась не особа обращая на него внимание, дед вечно проподал на работе. Это время можно назвать его счастливым детством. Когда нет вечного надзора, без опаски можно было играть с соседской кошкой, собирать цветы и не обращать внимание на окружающих. На безразличные взгляд матери, слишком вымучиную улыбку бабушки, глумливые шопотки дитей постарше, жалость в глазах их родителей, презрение пожилых соседок. Зачем ребенку на это обращать внимание? Миша и не обращал. Пока не умерла пробабушка, первый удар судьбы пашотнувший его детский мирок.       Вторым стал загул матери, она забросили учёбу, единственное что ее стало интересовать это клубы. Год он был предоставлен сам себе. Первый раз он готовил себе яичницу. Сгорела, но это было лучше чем голодать второй день. Дед приходя с работы уставший, не обращал внимания на отсутствие дочери, внук его и до этого не интересовал. Он молча заходил в свою комнату включал там телевизор погромче и не выходил из неё до утро. Спустя год деда отправили на пенсию. Третьим ударом стал переезд пятилетнего Мише с матерью на окраину города. Деда не устроило что его дочь ведет разгульный образ жизни. В тот вечер новерное весь дом слышал крики его матери и ругань деда.       В новом доме Мише сразу не понравилось. Но мать на его, ещё пока, не до конца связный лепет, лишь хмуро огледела его и молча покинула квартиру. Оставив маленького Мишу одного.       Свой пятый год жизни Миша ненавидил больше всего в своей жизни. Как он не сдох, одному Богу известно, ну и соседки на против. Баба Нура, была представителем «пинсеонерка обычная», Что именно заставило её вызвать тогда полицию она и сома по приезду оной уже не помнила.       За пол года до дня рождения, Миша стал заметать что ему стоновится тяжелее дышать, стала появляться тяжесть в груди, бывало без какой видимой причины его охватывали приступы кашля. По ночалу это очень сильно пугался пятилетнего ребёнка. Один раз даже решил рассказать матери, но время выбрам неподходяшее. Синяк с его щеки сходил неделю. А потом его это перестало как-то беспокоить, это стоило для него ечередной рутиной. Что такого в том что каждый вздох даётся с трудом.       Свой шестой день рождение он пролежал в кровати. В тот день он с трудом поднемаясь с неё, чтобы как каждое утро до этого приготовить себе кашу. По тому что пробабушка говорила что он болжен есть кашу каждое утро, он ведь мальчик, а мальчики должны быть сильными. Как только он приноравился оброщаться с плиткой так сразу стал пытаться приготовить кашу по бабушкиному рицепту. Получалось не так вкусно, но он горбился собой. Это столо его якорем.       Мать вернулась домой спустя две недели. Он не видел её. Просто очередным утром обноружил бутылку какой-то гадости под столам. А вечером она вновь вернулась. Как всегда пьяная еле стаяшая на ногох. Молча прошла на кухню не обротив на сына ни капли вниманиея.       Смотря как мать скидывает с себя вещи Миша не знал что делать. Мать редко заходила куда-то кроме своей комнаты, чтобы выспаться или переодеться, и туалета чтобы проблюваться. С опаской пройдя в след за матерью на кухню, он застал её за поисками чего-то в своей сумачки. — Черт, где эти еб*ные тоблетки! — при очередной видимо не удачной попытки найти что-то, она бросила сумочку в стену, от чего все её содержимое высыпалось на пол. Миша наблюдал за этой сценой с детским интересом, пока взгляд покрасневших глаз не метнулся от разбросаной по полу мелочи, к спокойно стоящим на пороги кухни мальчишке.       Не стоило ему идти за матерью.

***

      Из груди вырывается сиплое дыхание. Ему стоит успокоиться. Ингалятор жет руку, от понимание своей слабости. Он должен принять лекарство, пока ещё способен, ведь с каждым вздохом грудь разгарается нестирпимым пламенем. Он много раз играл в такие игры, пытаясь понять где его придел. После смерти бабушки Анны, так он пытался доказать себе что не слабак. Но каждый раз одергивал себя, ведь он нужен был Марине.       Тогда он был нужен. А сейчас что должно заставить его поднисти к губам ненавистный ингалятор? Перед глазами уже все плывёт, он не видит ни мраморную плиту, ни слова начерчиные на ней. Зачем ему нужно дышать? В ушах звенит, слышны лишь хриплые вздохи и выдохи, нет больше шелест лисьтьев. Он ведь не солобак? В ногах с каждой минутой все больше ощущается слобость.       Гулкое карконье вороны где-то в глудене старого кладбище заставил вздрогнуть всем телом. Дражащей рукой Миша поднёс инголято к губам. Польцы неслушались, из последних сил он согнул палец.       Вдох.       Горькое лекарство обожло горло. Как же горько. От своей слабости. От понимание своей никчемности. От того что он никаму больше не нужен. От того что обещал.       Если бы он только знал что будет спустя год. Если бы он был не так слаб. Не было бы этой могилы. Не было бы так гадко на душе.