Путешествие на Восток

Последние четыре дня нашего морского путешествия оказались долгожданным отдыхом после всех этих опасностей и приключений, которыми полнилась первая часть пути. Спокойный ветер раздувал парус «Святого Иакова», ласковое солнце прогрело палубный настил, и в воздухе витал слабый запах смолы и парусины. Эйлин часто выводила меня из полумрака каюты к бушприту, и мы подолгу стояли рядом, безмятежно глядя в пронзительную синь по курсу, словно время остановилось и не ждали нас впереди опасности, о которых смертному порой и помыслить страшно. Утром последнего дня Певчий Джон забрался на бак и встал рядом с нами. Он казался необычно притихшим, словно бы и не радовался ни окончанию долгого пути, ни тому, что вскоре получит последнюю часть заслуженной платы. — Мы почти на месте, — сказал он, указав ладонью на почти неразличимые очертания берега у самого горизонта. — Часа через три пришвартуемся в Диррахии. Это самый старый порт из местных. Говорят, его еще римляне построили полторы тысячи лет назад, если не больше. Я кивнул и, помолчав, спросил: — И куда ты теперь, капитан? — Пополню припасы, дам команде неделю отдыха, а потом снимусь с якоря, — ответил тот, пожав плечами. — При возможности возьму пассажиров или груз, но так или иначе, медлить не стоит. Итан, вероятно, все еще в плену где-то в Лондоне. Надо выручить мальчишку. А вы, стало быть, сразу в столицу? — Да. Амар сказал, что наша цель — Голем из Круи. Это наша единственная надежда. Мы ведь больше ничего не знаем об оставшейся части пути. Шутка ли — найти обиталище самой Смерти! — И все это — ради того, чтобы вернуть к жизни женщину твоего брата? Я никогда еще не встречал настолько сильной любви, — покачал головой капитан. — Иногда мне кажется, что вы безумцы, все трое… Нет, не обижайся на старика, малой. В толике безумия нет ничего плохого: все самые великие дела в истории совершались безумцами. И если вы доберетесь до цели… или даже погибнете, не добравшись, о вас и спустя тысячу лет будут рассказывать легенды и слагать песни. Когда он отошел, незамедлительно принявшись распекать Мартина и Закари за паршиво закрепленный фал, Эйлин наклонилась ко мне, тихо проговорив: — Удивительный человек наш капитан. Надеюсь, с ним ничего не случится по дороге назад. — Он знает эти воды как свои пять пальцев, — пожал я плечами. — Иды больше нет… Если я прав в том, что я видел. А Тень преследует нас, а не Певчего Джона. Я уверен, с ним все будет в порядке. Я украдкой взглянул на девушку. Она спокойно и терпеливо вглядывалась в дымку у горизонта, где медленно проступали очертания порта. Ветер сбросил прядь волос ей на лоб, но она словно и не замечала неудобства, погруженная в свои мысли. И это она училась на Слизерине? В который раз я попытался найти в ее облике хотя бы оттенок тех черт, которые приписывают выходцам этого факультета. Дьявольская хитрость? Непомерные амбиции? Либо она успешно скрывает эти качества, либо старый Гиацинтус, любивший захаживать к нам в гости в былые времена, был прав: люди — много сложней, чем суждения старой шляпы Годрика Гриффиндора. — Как ты оказалась на Слизерине, Эйлин? — не удержался я от вопроса. — Я ничего против не имею, но, по-моему, ты не очень похожа… — …На мерзавку без чести и совести? — грустно улыбнулась она, придвинувшись ближе. — Там далеко не все таковы. Но ты прав: мне было непросто на этом факультете. Сказать по правде, мне было бы ничуть не лучше на любом другом. Хогвартс — не для меня, и не о нем я мечтала в детстве. Наверное, это и смутило Распределяющую шляпу. — Чем же тебе не угодил Хогвартс? — удивился я, ощутив легкий укол обиды. Она бросила на меня лукавый взгляд и рассмеялась, сжав мои пальцы. — Не обижайся, Игнотус. Хогвартс — замечательная школа, просто… Ты знаешь, что моя мама — кузина Элеоноры Прованской? — Самой королевы? — изумился я. Эйлин кивнула. — Да, хотя это ей мало чем помогло. До встречи с моим отцом она жила в Париже, а вся ее юность прошла в Шармбатоне. Когда я была маленькой, она могла часами рассказывать мне об академии. Цветущие склоны гор — какие бывают только в Пиренеях, окутанные туманом водопады, сады вокруг — настолько прекрасные, что дыхание останавливается, когда видишь их впервые… Так она говорила. Конечно, я грезила об этом месте, и ничто другое не могло для меня заменить Шармбатон. Даже Хогвартс. Но… все получилось иначе. — Но ты ведь можешь поехать туда, Эйлин! Возможно, им понадобится новый профессор трансфигурации, а ты ведь мастерски владеешь ей. Когда мы вернемся… — Это просто детская мечта, Игнотус. Меня там никто не ждет. Мы проговорили не меньше двух часов, стоя там же, у бушприта, и провожая взглядом редкие парусники, проходившие мимо встречным курсом. Иногда поперечная волна била в борт, окатывая нас солеными брызгами, и солнце с безоблачного неба на мгновение превращало их в россыпь волшебных бриллиантов. За недели вынужденного молчания Эйлин научилась слушать, и ни разу не перебила меня, хотя ей было что рассказать в ответ. По утрам она часто просыпалась в страхе: не покинул ли ее вновь дар речи — и тогда действительно по нескольку минут не могла вымолвить ни слова, глотая слезы страха и сжимая руками горло, словно хотела выдавить из него застрявшие слова. Но когда ее страх уходил, речь возвращалась, и тогда Эйлин была готова говорить вечно, удивительным образом не превращаясь в навязчивую болтушку. Она оказалась великолепным рассказчиком. Наверное, из нее и впрямь вышла бы непревзойденная учительница — неважно, в Шармбатоне или где-то еще. — Собрал вещи, братец? — спросил подошедший Кадм, прервав меня на полуслове. — Сразу, как проснулся, — отозвался я. — А что за спешка? Мы уже месяц путешествуем — лишний час погоды не сделает. Кадм невесело усмехнулся и встал рядом с нами, оперевшись на защищенный дубовым щитом фальшборт. — Ты прав, Игнотус, — ответил он. — Но мне почему-то неспокойно со вчерашнего дня. Без Амара у нас только одна ниточка к цели. Что, если в последний момент она оборвется? — Боишься, что правитель Круи умрет? Кадм пожал плечами и ничего не ответил, беспокойно накручивая на палец правый ус. Эйлин повернулась к моему брату и сказала: — Я больше опасаюсь за финал путешествия. Богиня Смерти… — Она в смятении покачала головой. — Нет, я до конца с вами. Но если эта языческая богиня — и впрямь демон, как говорят святые отцы? Падший ангел, желающий только зла? Смерть — самая мрачная ипостась всего зла и ужаса на земле. Может быть, ты и впрямь получишь силу воскрешения мертвых, Кадм, но не окажется ли цена слишком высока? Кадм смерил ее долгим взглядом и тяжело вздохнул. — Знаю, Эйлин. Я сам говорил себе все это десятки раз. Думаю, будет лучше, если, добравшись до чертогов богини, я пойду к ней один, а вы вернетесь домой. Если мне повезет, вскоре я буду в Годриковой впадине вместе с Лией. А иначе… Иначе для меня все равно жизнь кончена. Вы с Антиохом воспитаете Сюзи куда лучше, чем утонувший в вине отец. — Кадм, не говори так… — попытался возразить я, но Кадм жестом меня остановил. — Я знаю, что это правда, — тихо, но твердо сказал он. — И отвечая на твой вопрос, Эйлин… Да, цена может быть непомерной. Но иначе я не могу. Даже если в конце пути нас ждет сам Сатана в сонме падших ангелов, я попрошу его помощи. Глаза Эйлин расширились, и она даже отшатнулась, услышав это признание. Но потом ее взгляд окрасился пониманием, и она лишь кивнула в ответ, так ничего и не сказав. За нее ответил Певчий Джон, забравшийся на бак со старой лютней в руках. От него ощутимо веяло винными парами. — Хей, чароплеты! Отпразднуете с нами конец пути? Антиох уже в кубрике, вас ждет. Кадм тряхнул головой и проговорил: — Я немного позже. Капитан? — С утра был, — хохотнул Певчий Джон. — Раз уж ты с лютней, может, споешь нам что-нибудь в последний раз? Мне что-то не хочется сейчас в кубрик лезть. Капитан удивленно воззрился на него, почесал бороду в задумчивости и проговорил: — Я тут немного подслушал ваш разговор, и вспомнилась мне по этому поводу одна песня… Давно не исполнял ее: богохульником кличут, а однажды даже нос разбили, ха. Но вам может прийтись по вкусу. Он прислонился спиной к сифонофору, неуверенно прошелся пальцами по струнам лютни, вспоминая мелодию и, набрав в грудь воздуха, запел. Я, ожидавший развеселую матросскую песню, полную непристойностей, с удивлением осознал, что это настоящая баллада, и веселья в ней — ни капли. С первой же строфы по моей спине прошелся холодок узнавания:       Когда наш мир был чист и прост       В глазах людских племен,       Две сотни ангелов со звезд       Спустились на Ермон.       Цвела земля, царил покой       И жизнь лилась, как мед.       О, как синел над головой       Огромный небосвод!       Неслись ручьи, шумел ковыль,       С листов текла роса,       Тянулись вдаль на много миль       Дремучие леса.       Но нет, не предок наш царил:       Его недолог век.       Чтоб выжить, на пределе сил       Трудился человек.       И пали ниц сыны земли       У ног детей небес:       Спаси! Дай силы! Исцели!       Еды! Богатств! Чудес!       Увы, услышан был призыв.       Но кто тому виной,       Что, силу неба получив,       Остались мы собой?       Нам дали знания и власть,       Нас вывели из тьмы.       Отнюдь не ангельская страсть       Питала нам умы.       Мы брали все, что видел глаз,       Вгрызались в склоны гор,       И, верно, гибельный экстаз       Нам затуманил взор.       Мы сами в мир призвали смерть,       И мир, крича от ран,       Обрушил на земную твердь       Ревущий океан.       На небеса закрылась дверь.       Нет больше тех двухсот:       Они ушли от нас — теперь       Никто нас не спасет,       Не обратит к заблудшим взор,       Не сделает мудрей.       Лишь ангел Смерти до сих пор       Живет среди людей. Певчий Джон умолк и опустил лютню, в задумчивости глядя на строения порта по курсу. От его задора не осталось и следа — только странная меланхолия, какая бывает при воспоминании о пережитом счастье. — Это сюжет из книги Еноха, — нарушил я молчание. — Апокриф, но уж точно не ересь. Не вижу здесь ничего богохульного. Капитан пожал плечами и безразлично ответил: — Я не читал книгу Еноха, да и с Библией знаком только из проповедей. Эту историю очень давно рассказал мне отец — я был тогда совсем мальчишкой. — Могу объяснить, чем так недовольны твои слушатели, капитан, — покачав головой, сказал Кадм. — Ты поешь о тех, кого принято называть падшими ангелами, но вину за Потоп возлагаешь не на них, а на самих людей. Не всем это по нраву. Всегда приятней думать, что мы жили бы в раю, если бы не сверхъестественные силы зла. — А это не так? — спросил я, почему-то почувствовав себя уязвленным. — Не знаю, братишка. Я не был в Эдеме, когда Ева вкусила плод от Древа познания. Но мне очень понятно, почему в это сказание верят. И скажу честно: с некоторых пор падшие ангелы не страшат меня больше, чем иные из людей. Я вспомнил отца Магнуса — дутого святошу, который не гнушался самых зверских пыток, чтобы добыть нужные ему сведения. Каменщика, готового заточить невинную девушку в каменный мешок из-за отвратительного суеверия, и Тень — человека, лишенного даже намеков на сострадание. Я вспомнил Иду с навеки искалеченной душой, которая искала утешение в том, чтобы превзойти палачей своего мужа в жестокости. Я вспомнил и многих других, которых мне довелось встречать за свою не самую долгую жизнь, и у меня начисто пропало желание возражать своему брату. Виновны ли силы Тьмы в ужасе, который творится на земле, но правда такова, что нам не нужны никакие падшие ангелы для того, чтобы пасть самим. — Так вы идете или нет? — вырвал меня из задумчивости голос капитана. — Давайте. Через полчаса уже якорь бросаем. Он сбежал по лестнице вниз и распахнул дверь кубрика, откуда немедленно донесся громогласный смех Мартина: веселье, похоже, было в самом разгаре. Переглянувшись с Эйлин, мы пошли следом. Кто знает, когда еще мы сможем хоть что-то праздновать? Кадм так и остался стоять у бушприта, опустив голову, словно пытался разглядеть в сверкающих на солнце волнах что-то исключительно важное для него одного. Собравшиеся в кубрике матросы, среди которых не было только кормчего Лестера, встретили нас нестройным хором хриплых глоток. Далеко не сразу я понял, что они поют страшно перевранного «Купца Гервасия». Я украдкой взглянул на капитана: как он-то воспринимает столь кощунственное обращение с его песней? Однако он широко ухмыльнулся и с порога присоединился к поющим, моментально перекрыв этот гам сильным, чистым голосом настоящего певца. Не прекращая петь, он согнал со стульев Мартина и Закари, усадив нас во главе стола напротив Антиоха. В отличие от Кадма, старший брат впервые за долгое время казался беспечным и расслабленным: глубокая складка, пересекавшая его лоб сверху донизу, почти разгладилась, и он, откинувшись назад, с ироничной улыбкой смотрел, как я галантничаю с Эйлин. Похоже, что он давно все о нас понял — раньше, чем я сам, — но так ничего и не сказал по этому поводу. — А не рано ли мы празднуем? — спросил я капитана, когда тот закончил петь. — Я думал, такие празднества устраивают уже на берегу, чтобы не искушать судьбу. — Думаешь, все моряки суеверны, а, малой? — со смешком отозвался Певчий Джон. — Так ты прав, по большей части так и есть. Уверен, больше ни на одном судне ты такого не увидишь. Но только не на «Святом Иакове». Здесь у нас это традиция, и если чертовы парки, управляющие судьбой, желают наказать меня за это, пусть придут и попробуют. Как по мне, они и так здорово запоздали, лет эдак на тридцать. — А что такого случилось тридцать лет назад… — попытался было спросить я, но капитан не дал мне закончить. — За прибытие в порт! — оглушительно гаркнул он, поднимая кубок. — За прибытие! — рявкнула команда в ответ. Саймон протиснулся ко мне между стульев и, наклонившись к моему уху, негромко сказал: — Лучше не спрашивай его о прошлом, Игнотус, иначе он потом неделю будет не в духе. — Хорошо, но что в этом такого? — недоуменно спросил я. Кок покосился на капитана, занятого произнесением очередной одухотворенной речи, пододвинул стул поближе и зашептал: — Джон был пиратом по молодости. Это, в общем, ни для кого не секрет: многие торговцы начинали с этого, иначе почти невозможно начать дело — даже на свой корабль не хватит. Но однажды в каком-то северном порту он встретил девушку — служанку в знатном семействе. Меня тогда не было рядом, но я знаю, что капитан все еще помнит ее. — Что же случилось? — О, Игнотус… Такая любовь бывает только раз в жизни, притом далеко не в каждой. Джон к тому времени уже сколотил приличное состояние и решил покончить с пиратством навсегда. Выкупил у своих новенький ког — тот самый, на котором ты сейчас, — нанял плотников, чтобы поработали над ним как следует… Свадьбу сыграли там же, в порту, но жить они решили все же в Англии. Вскоре молодожены погрузились на «Святой Иаков» и взяли курс на юг. Внутри у меня похолодело: я уже слышал эту историю. Вот только имена… — По дороге в лондонский порт разразился страшный шторм, — продолжал Саймон. — По-настоящему страшный — из тех, что бывают раз в столетие. Судно кидало, как щепку. Парус порвало в клочья в первые же минуты бури, двоих дюжих парней смыло за борт… И тогда из каюты вышла молодая жена капитана и что-то закричала куда-то в центр бури. Никто не слышал ее слов. Джон кинулся было к ней, чтобы затащить обратно в каюту, да куда там… На палубу обрушилась огромная волна, а когда схлынула, девушки больше не было. И представь, за пару минут все стихло. Буря ушла, словно по волшебству. Может быть, Адрианна была чародейкой или служительницей какого-то морского бога, этого уже не узнать. Но капитан до сих пор уверен… — Адрианна?! Саймон кивнул. — Но это между нами, — сказал он. — Я тебе доверяю, парень, только потому и рассказал все это. Никогда не упоминай этого при капитане, хорошо? Я думаю, он и песню-то эту сложил не для того, чтобы помнить, а для того, чтобы забыть — превратить просто в еще одну балладу, которую поют в кабаках. Ах да… Гервасий — так его звали среди пиратов. Там редко пользовались настоящими именами. — Что вы там шепчетесь, как бабы? — заорал мне в ухо Певчий Джон. — Сегодня день веселья! Берите свои кубки — вина у нас хватит, чтобы дважды утонуть. Я покорно наполнил кубки себе и Эйлин, которая держала меня за руку все время, пока Саймон рассказывал захватывающую и трагическую историю капитана. — За всех богов, хранивших нас в пути! — провозгласил Певчий Джон. — За богов! — отозвалась команда. — И за попутный ветер! Мы сошли на берег вместе с командой, оставив на судне только охрану и раненого Хью. Все сразу же разбрелись кто куда: зная наших моряков, нетрудно было догадаться, где они проведут ближайшую неделю. Вдоль главной портовой дороги протянулась цепочка небольших таверн и более веселых заведений, и вскоре с нами остался один только Певчий Джон, который, не переставая, рассказывал нам все, что знал об Арберии. — Я заходил в этот порт пару раз, — сказал капитан, пропуская нас в дверь небольшой тихой таверны в конце ряда. — Скажу сразу: не судите об этой земле по тому, что увидите в Диррахии. В городе много выходцев из Греции, вы, грамотеи, объясниться сможете. Но дальше… Местные говорят на жуткой смеси латыни и славянского наречия, без переводчика с ними сложно будет беседовать. Посидите со мной еще немного? Заодно разузнаете что-нибудь у местных. Заведение оказалось далеко не худшим из тех, которые мне довелось видеть, — и уж точно из приличных. В полупустом помещении не было ни одного упившегося забулдыги, коих всегда хватало в «Ведьмином зеркале». Седой сухопарый хозяин был хмур, чопорен и аккуратно одет. Стоило нам переступить порог, как он вонзил в нас острый взгляд глубоко посаженных глаз, недовольно скривился при виде явно подвыпившего Джона, но оттаял, переведя взгляд на Эйлин. — Мир вам, благородные господа, — проскрипел он по-гречески, указывая на столик у окна. — Путешествие было не из легких? — Не то слово! — с чувством ответил капитан. — Чертова Ида, сожри ее Люцифер, с ее проклятыми молодчиками… Лицо хозяина таверны при этих словах болезненно дернулось: должно быть, он привык изъясняться не столь прямолинейно. Я поспешил исправить первое впечатление и спросил: — Как здоровье принца? Мы очень хотели бы увидеть его. — Голема? — Он посмотрел на меня, как на умалишенного, и даже отступил на шаг. — Господь даровал ему самое крепкое здоровье от рождения. Принц никогда не болеет. Что желаете отведать, дорогие гости? Я внимательно посмотрел на него, но так и не понял, что это: страх перед правителем-тираном или же стыд от чего-то неприглядного, что здесь не принято обсуждать. Кто этот Голем, и почему простой вопрос о его здоровье так смутил хозяина таверны? Имеет ли принц какое-то отношение к тем големам из моего сна, или его имя — не более чем прозвище? Похоже, что разбираться со всем этим нам придется уже в столице. Задавать окружающим вопросы, на которые они не желают отвечать — верный способ ввязаться в неприятности. Мои братья, похоже, пришли к тому же выводу. Даже Певчий Джон против обыкновения притих, бросая недоуменные взгляды на хозяина. В мертвом молчании мы приступили к трапезе: без особой охоты, поскольку уже подкрепились на «Святом Иакове». Когда я потянулся за кубком, чтобы отхлебнуть вина, чья-то ладонь легла мне на плечо. Рука Антиоха метнулась было к поясу, где в зачарованной кожаной петле была закреплена палочка, но в следующее мгновение он опомнился и даже выдавил из себя холодную улыбку визитеру. Я обернулся. — Добрый день, господа чародеи, — тихо, почти шепотом, обратился к нам подошедший. — Не позволите ли к вам присоединиться? Он оказался начинающим стареть невысоким мужчиной в длинной темно-багровой мантии. Черные с проседью волосы были коротко пострижены, изборожденное морщинами лицо — гладко выбрито. Левой рукой он опирался на небольшой резной посох без навершия. Мое внимание привлек массивный медальон, висевший у него на груди: гладко отполированный идеально круглый камень глубокого черного цвета в оправе из серебра. От оправы во всех направлениях расходились двенадцать изогнутых шипов, один вид которых сразу же напомнил мне что-то смутно знакомое. И только когда странный человек разместился на предложенном ему стуле, я вспомнил: Черное Солнце! Тот самый символ, который красовался на лбу Амара. Если эти двое как-то связаны между собой, это может существенно облегчить нашу задачу… Или наоборот. — С кем имеем честь беседовать? — спросил я, слегка поклонившись. — Мое имя — Берим, — ответил тот, повернувшись ко мне, — я простой служитель Ордена Матерей на славной земле Арберии. Прошу простить меня за навязчивость, но мне показалось, что вы интересовались нашим… благословенным правителем, не так ли? — Я лишь справился о его здоровье. Берим понимающе улыбнулся и опустил взгляд. — Голем из Круи — особенный человек, — сказал он. — Возможно, вы пожелаете с ним встретиться. Конечно, он будет рад принять у себя могущественных чужеземных чародеев. Но прошу вас, если вы действительно имеете такое намерение: поговорите вначале с главой нашего Ордена, Владеющей Прахом почтенной Валмирой. Уверен, это способно повлиять на ваше решение. — Мы подумаем об этом. Но вначале… Кто здесь успел рассказать, что мы чародеи? — прищурившись, спросил Кадм. — Почтенная Валмира знала. И я как служитель Ордена способен видеть истинную природу человека, — с тщательно скрываемой гордостью ответил Берим. — Я сразу понял, что вы люди не простые, особенно… Он бросил короткий пристальный взгляд на Эйлин, отчего мне сразу стало неуютно в присутствии этого странного культиста. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы Эйлин, чудом избежавшая гибели в Лондоне, стала жертвой иного жуткого обряда в чужой земле — той самой, откуда происходил Гин Балша. Что такое особенное в ней привлекает к себе этих людей? Есть люди, владеющие от рождения необычной силой, и это не магия, — так сказал мне проклятый Каменщик. Власть над глиной. Печать Матерей. Плоть человеческая есть глина, ибо праотец наш был сотворен из праха земного… О, я до сих пор помню эти слова, явившиеся мне в ночном кошмаре. Что же хочет от нас глава Ордена Матерей, Владеющая Прахом почтенная Валмира? — Вам знаком человек по имени Гин Балша? — с холодным спокойствием в голосе спросил я, и мои пальцы сомкнулись на теплом древке палочки. Берим вздрогнул и бросил на меня испуганный взгляд, потом поспешно закивал. — Да, конечно. Ужасный человек. Даже в Темном братстве не стали его терпеть. — И вы хотите сказать, что не имеете к нему отношения? — Как можно?! Он казался оскорбленным донельзя, однако я не знаток человеческих душ, и не поручился бы за то, что это не притворство. Какое-то время Берим буравил меня возмущенным взглядом, но потом вроде бы успокоился, вздохнул и с выражением смирения на лице проговорил: — Не сказать, что совершенно никакого отношения… Но это не то, что вы могли подумать, уверяю вас. Дело в том, что Темное братство, проклятье на их головы, когда-то было частью нашего Ордена. Очень, очень давно, еще во времена Римской империи, они предали все, чему служили с незапамятных времен, и посвятили себя накоплению богатства… Немногие монархи могут позволить себе их услуги. Темные братья возводят самые прочные и долговечные крепости в мире, подземные дворцы и мосты, а берут за это золото. Много золота. — И приносят в жертву людей? — спросил молчавший до сих пор Антиох. — Откуда вы… Да! Да, это так. Если вы когда-нибудь их встретите, они, конечно, будут все отрицать, говорить, что давно отошли от варварских обычаев прошлого, и возводить поклеп на нас. Так вот, не верьте! Темное братство — воплощенное зло на земле. А Гин Балша был худшим из их числа, настоящим чудовищем. — Так, значит, вы совсем другие? — не особенно скрывая насмешливый изгиб губ, спросила Эйлин, и непривычная сталь в ее голосе заставила меня отчасти понять смысл ее распределения на факультет Слизерин. — Тогда что же вы хотите от меня? Берим замялся. Пару раз он порывался заговорить, но лишь третья попытка оказалась успешной: — Я… пока не могу сказать. Когда вы окажетесь в Круе, поговорите с почтенной Валмирой, и она все подробно объяснит. Обещаю, что вас заинтересует наше предложение, и мы многое сможем предложить в обмен. А сейчас позвольте откланяться и пожелать вам безопасного пути. Не допив вино, Берим подобрал полы мантии и, загремев стулом, выбрался из-за стола. Неловко поклонившись, он в явной спешке выскочил за дверь, оставив нас в легком недоумении. Складывалось впечатление, что ни одна задача на нашем долгом пути к цели не может иметь простого решения: всегда что-то мешает. Вот и сейчас: чего уж проще, всего лишь найти местного правителя, который и сам не прочь с нами встретиться. Но нет, с первых же минут нашлись люди, которые имеют что-то против. И хорошо еще, если они и впрямь настолько миролюбивы, насколько хотят казаться. Мы провели в таверне около часа, успев обсудить внешность подозрительного посетителя и его предложения, планы на оставшуюся часть пути и местные обычаи, о которых худо-бедно нам смог поведать капитан. На ночлег единогласно решили не останавливаться. Зачем, в самом деле? Кадму не терпелось добраться до принца, пока не произошла очередная непредвиденная неприятность, а до Круи чуть больше двадцати миль полета по прямой — рукой подать. — Мне будет не хватать вас, чароплеты, — тихо произнес порядком захмелевший капитан, когда мы поднялись из-за стола, оставляя его одного. — Спел бы вам еще разок на прощание, да язык уже заплетается, а у тавернщика такая кислая морда, что лучше его не злить раньше времени. Хочу как следует надраться до того, как меня вышвырнут. — Нам еще возвращаться назад, Джон, — ответил я. — Кто знает? Возможно, нас ждет еще не одно совместное путешествие. Лучшего капитана нам не найти. — Такой молодой, а уже льстец, каких мало, — ухмыльнулся Певчий Джон, опустив взгляд в полупустой кубок. — Идите уже, пока хозяин не заставил вас тащить отсюда мое бесчувственное тело. Мы вышли за дверь и, переглянувшись, направились вдоль торговых лавок туда, где мощеная городская улица незаметно переходила в полосу утрамбованной земли. Кто его знает, как в Арберии воспринимают полеты на метлах? Лучше не делать этого на всеобщем обозрении. Когда мы, миновав последний из домов в ряду, свернули в поросшее высокой травой нераспаханное поле, от стены отделился плечистый мужчина с иссиня-черной бородой и столь же черными вьющимися волосами. Картину дополняло искусной работы черное одеяние, расшитое сотнями серебряных нитей. Массивный сапфир в навершии легкого дуэльного меча на поясе вспыхнул синим огнем, когда его обладатель вышел под лучи солнца, заступив нам дорогу. Антиох, вполголоса выругавшись, извлек палочку и замедлил ход, остановившись в пяти шагах от незнакомца. Тот равнодушно скользнул взглядом по приготовленному к бою оружию, поклонился и глубоким твердым голосом сказал: — Рад встрече, братья Певереллы и леди Стэнвикс. Темное братство приветствует вас.