Расширенный список грехов

Наверное, у него мир немного крутится. Или от количества выпитого уже душно, или в голове мешанина и мысли не задерживаются. Он обкурился, кажется, слишком сильно. У Евы губы хорошо так проспиртованы, а она еще смеется и что-то оживленно пытается ему рассказывать между поцелуями; а в голове бухает и долбит так, будто они все еще в клубе. Люцифер врет себе, что в ногах путается от количества алкоголя, точно не от того, как сильно глупая и такая наивно желающая быть любимой выжирает мозги так сильно, что он ее ни вытрахать, ни выкурить из головы не может. Он за собой ее на диван валит, и она только коротко, но как-то радостно вскрикивает, за шею, за плечи цепляясь, продолжая что-то там лопотать. Сосредоточить внимание на ее словах не особо получается, он ее сгребает в объятия ближе и носом, щекой утыкается в кожаную обивку дивана, поверх которой ее волосы. Да потому что курить надо меньше; ну или перестать надеяться, что она свалит, а он снова будет прожигать свой незапланированный отпуск на Земле, расследуя что-то с похмельем и детективом. Люцифер не помнит, когда последний раз вообще выбирался из объятий Евы больше, чем на 36 часов. — Люц, а давайпойдемзавтра… Он угукает, прижимает ее к себе слишком крепко для того, в ком слишком много токсичного. И она по лицу его гладит, а звук голоса смолкает как-то слишком резко. В списке грехов верность не наблюдается, что ты, блядь, с собой сам делаешь? Ева не говорит, что от него воняет, как от скотины. Ева не говорит, что он отвратителен. Ева, кажется, намного трезвее него, но целует в щеку и остается рядом, остается вместе с ним спать на херовом диване, а он даже не пытается искать в ней сраные несовершенства. Старик, блядь, хорошо постарался. Ева смотрит этим детским-наивным взглядом, улыбается, даже когда на утро похмелье и отходняк такой, что его рвет на край ее платья, на диван, на ковер. И только дует губы, говоря, что у нее тоже голова ноет. Лежа на ее коленях, Люцифер думает о том, что в падении есть своя красота. Красота этих коленок, пары родинок и той, которая по спине гладит, ни звуком, ни жестом не критикуя все его попытки утонуть в длинном списке грехов, лишь бы убедиться, что Дьявол и любовь — вещи, не стоящие в одном ряду. Ева пальцами на плечо его соскальзывает, он ладонью за ее ладонь цепляется. — Вчера было очень весело? — Веселее не бывает. Врет. Он врет, а она не замечает ничего. Лишь только губы дует — он по интонации понимает, замечает и запоминает ее слишком хорошо, кажется. — Поэтому не взял меня, да? Молчит. — Потому что со мной тебе уже не весело, Люц? В прошлый раз он этого не видел. В прошлый раз, когда он ее видел, больше двух тысяч лет назад, она была лишь одной из. Не той, которую хотелось оставить себе, кровью привязать к себе. Не той, на кого он бы смотрел слишком долго и кого слишком часто так одержимо желал. — Я уйду, Люц, — и звучит достаточно спокойно, не истерично и не угрожающе. — Если тебе со мной больше не интересно, я найду тех, кому будет со мной интересно. Раньше ты брал меня на все свои развлечения. — Похмелье пройдет, и возьму. — Развлекаться? — оживленно, радостно, по интонациям вверх скачущим. — Просто возьму. Она за волосы тянет больно, но это даже приятно. Короткую улыбку в ее коленях прятать приятнее; ровно, как и не знать, что она улыбается ровно так же, только шире и счастливее. Ева точно такая же; мысль в голову ударяет сильнее молнии, когда она влезает в туфли на высоком каблуке и спрашивает: — Насколько я красивая? Ужасно. Дико. Настолько, что он не понимает, как без нее все это время был. Ухмылка выходит слишком плотоядной какой-то. — Адски. А она улыбается, губу закусывает, подбородок приподнимая, явно довольная таким ответом. Точно такая же. Тщеславная — может, иначе, не настолько как он; наивнее, несколько невиннее, что ли, — и уставшая от вечных правил старого хрыча. Люцифер ловит себя на мысли уже где-то в клубе, пока она танцует в толпе, что изгонять ее за яблоко, да даже за секс, — самая большая глупость старого ублюдка. Глупость, которая в итоге привела к тому, что они оба наконец обретают ту самую любовь, которую так отчаянно желали. В иной, совсем не райской форме. Но когда Ева за плечо его к себе тянет и на шею кидается — пьяная, потная, и, скорее всего, уже возбужденная, — он не просто прощает. Люцифер впервые за несколько тысяч лет мысленно благодарит Бога. За нее. За то, что тот просто от нее отказался, вышвырнув из Рая. Спасибо, блядь, старик. (Он такой фатальной ошибки не совершит.) — Хочу тебя прямо сейчас. И отдай мне виски! Ева залпом выпивает, а он за нее хоть города взрывать, хоть геноцид и чуму. Хоть апокалипсис, лишь бы ее такое простое и старое желание никогда не исполнилось. Не это, другое. Ее простое желание, которое становится совершенно противоположным, когда она его целует, рубашку расстегивая, когда его руки уже у нее под платьем. Когда она просто в губы душно-задушено говорит: — Я передумала. Не хочу обратно. Когда широкая раковина в туалете не имеет ни малейшего значения, как и закрытая наглухо дверь. Когда она ближе жмется и говорит: — Не хочу ни прощения Бога, ни Адама, ни в Рай. Люцифер не вдается в подробности кардинальной перемены, пока Ева обнимает руками по спине, пока навстречу подается и ближе прижимается, пока за шею кусает; и пускает в себя не столько физически даже, сколько морально, в мозг самый и по всему организму. Намного страшнее связь не телесная, но он не успевает ей это объяснить. Или намеренно не объясняет. Ева и не спрашивает. В губы его целует, лижет практически и совершенно спокойно говорит: — Я тебя люблю. Ты лучше, чем они все. С хаосом и всеми возможными грехами в кипящей крови. С ненавистью, жаждой мщения и полностью прожженной, усталой жизнью. С Адом, с кроваво-красной плотью, с обещаниями сжечь весь мир и убить старого мудака. Ева смеется. — У тебя глаза влюбленные. Ева смеется, ноготь на большом пальце закусывая. — Нравлюсь? Он кивает медленно, всего пару раз. Она за шею к себе ближе тянет и смеется в губы практически: — Тогда почему не поцелуешь? Можешь брать меня столько, сколько захочешь, я же теперь с тобой остаюсь. И целует сама, ногами обнимает снова, жмется; и Люцифер верит. Слишком просто берет и верит ее словам, не находя и следа лжи. Она с ног на голову переворачивает и скуку, и бессмысленное существование, и бесчисленные вопросы в голове; сортирует все по полкам и не пытается никак менять. Хоть трава, хоть кокаин, хоть алкоголь; да пускай даже трезвость, пускай даже так — от нее слабее не становится. Стонами в стоны, плотью в плоть, список грехов пополняется тем, который к грехам никогда и не относился вроде. Самым страшным. Взаимностью.