Герцог Рагузский

Генерал Мармон вошёл в палатку. — Ваше Императорское Высочество, — с лёгким поклоном произнёс он. — Генерал Мармон, — кивнул в ответ Наполеон. Дуэль взглядов. Несколько секунд тишины. — А ты, вижу, потолстел, — наконец прокомментировал Император, окинув Мармона придирчивым взглядом. — Ха-ха-ха! — расхохотался Мармон, и Наполеон не сдержал улыбки. — Сир! — Мармон! — Наполеон шагнул вперёд, расправив руки. — Иди сюда, дружище! Они обнялись. — Полно вам, сир, — отозвался генерал, похлопывая Императора по спине. — Не пристало Императору обнимать подчинённых. — Брось, Мармон! — отмахнулся Наполеон, направляясь к графину с вином. — Мы столько пережили вместе. Ни один этикет не помешает мне встретить тебя как друга. Вина? — С удовольствием, — принял бокал Мармон. — Какие у вас дальнейшие планы насчёт Австрии? — Рад, что спросил, — ответил Наполеон после первого глотка. — Эти наглецы заслужили урок. Я намерен отрезать их от выхода к морю. — Звучит разумно. — Часть их земель я передам полякам и русским. — Русским? Но они ведь почти не участвовали в боях! — скептически прищурился Мармон. Наполеон поморщился, на лице проступила злоба. — Русские не выполнили ни одного пункта предварительных договорённостей, но при этом смеют утверждать, что сражались! Это возмутительно. — Полностью с вами согласен, сир! Но зачем тогда отдавать им что-то? — Потому что это ослабит Австрию, а я, в отличие от русского царя, держу своё слово. Не хочу, чтобы Францию считали варваром. — Пусть так, сир. К чёрту этих русских. — А ещё, — с усмешкой добавил Наполеон, — я намерен потребовать в жёны Марию Луизу. — Сир, не думаю, что это благоразумно! — воскликнул Мармон. — Она ведь австриячка! Народ сразу вспомнит Марию-Антуанетту. Это вызовет недовольство! — Зато она молода и сможет родить мне наследника. — Но, сир... — Довольно, — перебил Наполеон спокойно, но твёрдо. — Я не нуждаюсь в нравоучениях. На этом всё. А как ты сам, Мармон? Кто эти солдаты с акцентом? — Это хорваты, сир. Славяне. — Должен признать, сражались они достойно. Заслужили французский мундир, — одобрил Император. — Значит, это и есть твой Иллирийский корпус? — Да, сир. Но я прошу разрешения на формирование ещё двух корпусов. — Мармон! Ты полагаешь, французская казна бездонна? — Нет, сир. Я беру все расходы на себя и на свою провинцию. — В последнее время мы слишком часто "берём на себя", — с иронией заметил Наполеон. — Но ты проявил мужество на поле боя. Пришла пора. Он подошёл ближе и, задержав взгляд, произнёс: — Огюст Фредерик Луи Виесс де Мармон, за доблесть в сражениях с австрийцами я жалую тебе титул маршала Франции. — Честь служить вам, Ваше Императорское Высочество! — В полдень ты получишь маршальский жезл. А теперь — ступай. — Слушаюсь! Три дня спустя — Стоять! — приказ прокатился по колоннам. — Привал! Мы расселись у походного стола. Офицеры быстро наметили маршрут, избегая крупных городов. План был прост: грабить деревни. Утвердив его, они удалились, оставив меня наедине с мыслями. Маршальский жезл лежал передо мной. Искушение взять его в руки, ощутить тяжесть власти и работы мастера — было почти непреодолимым. Сколько жизней он стоил? Неважно. Теперь я — маршал. И властитель Иллирии. Передышку нужно использовать с умом. У меня есть долгосрочные цели. План минимум: укрепить позиции Франции в мире после Наполеона. План максимум: установить династию Бонапартов. И, быть может, покорить весь мир. Это звучит безумно. Но без системы, без базы — амбиции останутся мечтами. Поэтому: 1) Иллирия. Использовать весь военный и промышленный потенциал этой захолустной провинции. И, по возможности, поджечь балканский порох под ногами Австрии. 2) Испания. Эта земля нестабильна. Враждебное население, партизаны — всё это делает удержание невозможным. Требуется жесткий контроль, особенно при продвижении к Португалии. 3) Португалия. Английский плацдарм. Там всё решит битва. Если мне суждено пасть, то у Саламанки. Но если выстоять — моё имя запомнят. Саламанка — мой Рубикон. Если судьба позволит, я ещё встречусь с Веллингтоном. Возможно — под Ватерлоо. И тогда он узнает, кто такой Мармон. Начало июня 1812 года. Испания. Окрестности Авилы. В оливковой роще, под густыми ветвями, что давали прохладу в знойный полдень, собрались десяток герильеров — испанских партизан. Они остановились на привал. — Эти французы... — проговорил пожилой бандит с выцветшей красной повязкой, — ...они храбры, пока у них ружья полны пороха и рядом стоит офицер с саблей. — А стоит им испугаться, как начинают хныкать! — вставил молодой и усатый. — Я как-то видел, как один визжал, звал свою мамочку. «Maman! Maman!» — передразнил он. — А я ему: «Вот она, мамочка!» — и всадил ему штык в сердце! Все разразились хохотом. — Пусть знают что мы кастильцы, мы не сдадимся! Пусть захватили Мадрид — на этом Испания не кончается! Скоро впереди показалась деревушка. Небольшая, пыльная, с несколькими домами и одинокой колокольней. Жители вышли навстречу своим защитникам. Кто-то принёс воды, кто-то — жареную баранину. Женщины смотрели на герильеров с уважением и страхом. Война сделала этих людей одновременно героями и проклятием. — Осторожнее, — предупредил староста, подойдя к главарю, — французы нередко проходят здесь. Лучше не задерживаться. — Мы только отдохнём, — заверил тот. — Если что, уйдём за холмы. Разговор был прерван криком. В деревню вбежал босоногий мальчишка: — Французы! Кавалеристы! Много! Быстро! — Прячьтесь! — рявкнул староста. — Быстро, все! Партизаны, как тени, растеклись по сараям, подполам, колодцам. Жители бросились в дома. На улицах остались лишь пустые корзины да пыль. Скоро из-за поворота раздалось топанье копыт. Французская лёгкая кавалерия — шеволежеры в синих мундирах с алыми султанами — неслась в деревню. Один из них, мчась впереди, не сбавляя хода, обнажил саблю и рассёк череп старосте, едва тот успел сделать шаг вперёд с поклоном. — Пощадите! — закричала женщина. Но вскоре крик сменился на вопль боли. Кавалеристы, не найдя сопротивления, начали методично прочёсывать дома. Они действовали спокойно, словно резали скот. Мужья пытались защитить жён и детей, но были заколоты, расстреляны или сброшены с балконов. Горящие дома выбрасывали клубы дыма, и в этом аду уже невозможно было различить крики боли и гнева. Из одного дома вытащили горящего, израненного мужчину — главаря герильеров. Его поволокли к ногам командира, который уже спешился и курил трубку, стоя возле коня. — ¡Piedad! Por Dios... — стонал партизан, потом перешёл на ломаный французский: — Grâce... miséricorde... Командир повернулся к подчинённому и сказал по-хорватски: — Чего он хочет? (Što on želi?) — Милости Христовой, господин. (Milost Kristovu, gospodine) Командир громко рассмеялся и, сбив пепел с трубки, бросил коротко: — Кончай его. (Završi ga) Сабля сверкнула, и голова партизана скатилась на пыльную дорогу. Командир шеволежеров снова вскочил в седло и двинулся на восток. Через два часа. Подход к Авиле. Во главе колонны из десятков тысяч солдат ехал маршал Мармон. Он держался прямо, как древнеримский полководец. Его новый маршальский жезл — подарок Императора — лежал в чехле у седла. Он ещё ни разу не позволил себе тронуть его рукой в походе. Слишком сакральный предмет. Город показался на горизонте. Башни Авилы блестели на солнце. Мармон отдал распоряжение: авангард входит первым. Сам он направился в губернаторский дворец. Тамошнего губернатора, запуганного и вялого, арестовали почти сразу — за «потворство партизанам и антифранцузские настроения». Ему даже не дали запереть бумаги — офицер взял ключи и сам открыл письменный стол. — Этот город будет французским — шепнул Мармон, входя в кабинет губернатора. — И пусть Веллингтон знает: если он хочет вернуть Испанию, ему придётся забрать её у меня. Примерно через час дом, некогда принадлежавший губернатору, преобразился в штаб французской армии. Пышные ковры были сорваны, портреты местных аристократов сняты со стен, на смену им пришли карты, расчерченные углём, и грубые военные столы. В зале с высокими потолками, где прежде звучали звуки клавесина, теперь глухо гремели сапоги штабных офицеров. Маршал Мармон стоял у окна, глядя на огоньки внизу. Город ещё не уснул, но уже затаился. Он знал — страх делает тише даже глухие стены. Мармон был удивлен тем, что слухи о карателях Императора дошли в этот край только вместе с ним, и тем не менее он был доволен проделанной работой. — Господа, — заговорил он, обернувшись к собравшимся, — в ближайшие дни мы встретимся с неприятелем в решающем сражении. Возможно — самым важным за всю нашу кампанию на испанской земле. Офицеры переглянулись. Некоторые стояли вытянувшись, другие — с лёгкой военной небрежностью держали руки за спиной. Среди них были французы, немцы, итальянцы, хорваты, поляки — и каждый ощущал, что от исхода этой встречи зависит больше, чем просто изменение линии фронта. — Мы вычищали Испанию месяц за месяцем, деревню за деревней, — продолжал Мармон, — освобождали гарнизоны, наводили порядок, когда всё вокруг было хаосом. Мы выжигали эту заразу мятежа каленым железом. И вот — наш труд близок к плодам. Он сделал паузу и взял со стола бокал. — Дисциплина наших частей, — он кивнул на одного из полковников, — восстановлена. Партизанские гнёзда, некогда глумливо называвшие себя «свободной Испанией», разрушены. Дороги вновь открыты, обозы доходят до цели. Всё это — результат вашей работы. И за это я благодарю вас. Звук шагов раздался за дверью — в комнату внесли свёрнутое знамя. Мармон подошёл к нему, развернул и, сдерживая выражение чувств, поднёс к груди. — Мы вернули знамёна уланов, — произнёс он, глядя на багрово-белое знамя. — Мы вернули им подарок нашей Императрицы. Некогда утеренное в битве за Лос-Ебенес, оно вновь под нашими штандартами. И те, кто сражались под ним в Италии и Восточной Пруссии, сегодня снова в строю с гордо поднятой головой. Никто не проронил ни слова, но взгляд каждого офицера затвердел. Знамя, потерянное в хаосе прежних сражений, вновь стало символом верности, упорства и возрождения. Оставшиеся под палящим солнцем Испании поляки искренне молились Деве Марии за своих собратьев что отправились в поход на Москву. — Первый Польский Легион снова в распоряжении Императора, — добавил Мармон, — а Второй, что сформирован мной в герцогстве Варшавском, готов к бою. Они пришли не как наёмники — как союзники. Он поставил знамя у стены, напротив карты, где пунцовая линия прочерчивала гряду холмов к югу от Саламанки. — Враг близок. Веллингтон собирает силы. Мы знаем его стиль — осторожный, методичный, но не лишённый дерзости. Однако Испания — не Англия, и решимость этих людей можно сломать. Именно здесь, в этом месяце, в этой земле, мы определим, останется ли Жозеф Бонапарт королём Испании… или англичане получат шанс повернуть вспять саму волю Императора. Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. — Я не питаю иллюзий. Нас ожидает бой с умелым полководцем. Но в этом и есть суть — каждый великий маршал создаётся на грани поражения. Офицеры молчали. Потом, не сговариваясь, отдали честь. Ночь опустилась на Саламанку. Но в штабе маршала Мармона горел свет — неугасимый, как его намерение одержать решающую победу в сердце Испании.

Саламанка

22 июля 1812 года. Над сухими холмами Арапилов стоял мертвенно-знойно. Малый Арапил был усеян редкими кустами, за которыми прятались англичане Веллингтона. Большой Арапил — суровый исполин из камня и пыли — находился под французским контролем. Мармон, сдавив зубы, вглядывался в горизонт. — Они тянут фланг, маршал, — доложил польский офицер. — Линия растёт, но становится тоньше. Между частями появляются разрывы. Мармон кивнул. Это был его шанс. — Прикажите Фуа закрепиться, а Клозелю — готовиться к удару по центру. Полякам и хорватам — на фланг. Мы разорвём их, как старую шинель. Он ещё не знал, что в эту битву войдёт слава или смерть. Но выбор был сделан. Сотни барабанов забили в унисон, и французы пошли вперёд. Роты шли волнами, в такт боевым кличам. Ядро английской пушки ударило прямо в шеренгу — троих людей разметало, как куклы из соломы. Один, без ног, попытался встать, прежде чем его перевязали и унесли. Кровь и пыль пропитала холмы. Хорватские стрелки под командованием капитана Вранеша вели бой на левом фланге. В их глазах горела жажда расплаты — за парней что сгинули от рук испанских партизан. Хорватские вольтижеры двигались быстро, слаженно, меняя позиции и раз за разом вгоняя свинец в красные мундиры. Один из англичан вскрикнул, уронив карабин, — пуля сорвала ему часть лица. Он упал в траву и захлебнулся собственной кровью. Мерные шаги и барабанная дробь слышна лишь в начале, после первых залпов начинаются крики боли и стоны раненных, после первой штыковой добавляются лязги сабельной стали и брань на всех языках. На другом фланге польские уланы, сверкая копьями, врезались в выдвинувшуюся английскую кавалерию. Резкий крик, лязг железа, крик лошадей. Один поляк, отрубив голову драгуну, скакал дальше, заливая шлем и плечи кровью. Они не давали передышки. В центре Клозель начал наступление. Французская пехота шла, несмотря на град пуль. Молодой лейтенант Шевалье, истекая кровью из простреленого бедра, упал на колени, достал пистоль и застрелил наступающего англичанина в упор. Ещё мгновение — и штыковая атака сломит первую английскую линию. Генерал Томьер пытался перегруппироваться, но поздно. Англичане дрогнули под давлением пехоты Мокюна. Кавалерия Курто пошла в стремительный прорыв, сметая всё на своём пути. Британцы начали отходить в беспорядке. По полям и ложбинам бегущие солдаты кричали, теряя шапки и оружие. Вслед им неслись гусары и уланы, рубя без пощады. — Саблей бей! — кричал капитан Станислав Новицкий, размахивая саблей. Его уланский взвод скакал по пятам отступающим. Один беглец попытался остановиться и выстрелить, но был пронзён насквозь копьём. Другого, с окровавленной спиной, добивали трое. Между тем Клозель и Боне, несмотря на ранения, вели войска вперёд. Шрапнель с английского редута разорвала грудь адъютанту Боне — он упал, хрипя, с открытым ртом, из которого выбивались пузырьки крови, но французы упорно шли вперёд. — Ударьте по центру! — крикнул Боне, указывая шпагой. — Дожмём! Финальный удар пришёлся на центр позиции Веллингтона. Франко-славянская армада ворвалась на высоту, оттесняя последние резервы противника. Штыки, сабли, грохот — всё смешалось в новую симфонию войны. Французский солдат воткнул штык в живот британцу, тот заорал и схватил врага за ворот мундира, пытаясь утащить с собой на смерть. Поток бойцов срывал английские знамёна, сапоги месили тела, кровь пропитывала камни. Павшие без сил были затоптаны усталыми и злыми солдатами. — Пли! — закричал англичанин с высоты. Последний залп. И тут ядро французской батареи влетело в редут. Оно разнесло троих, сорвав голову командира. Остальные дрогнули и побежали. Сражение было выиграно. Солдаты Веллингтона бегут с поля боя, его армия разбита. Видя подобное зрелище, командиры фузилёров прокричали: — Неприятель в панике бежит! Стяги вверх! Французы подняли знамёна полков на холмах Арапила, окровавленные, но победные. — Господа, — сказал Мармон, узрев что холмы взяты, — Испания теперь наша.

***

Грохот орудий смолк, крики умирающих и стоны раненых слились в далёкий фон. Французы победили. Британцы были отброшены, Веллингтон бежал. В его лице Франция нанесла удар не только по армии, но и по всей английской стратегии на Пиренейском полуострове. Первым делом Мармон послал в Мадрид гонца с донесением для Жозефа Бонапарта и Парижа. В нём сообщалось о "великолепной и полной победе под Саламанкой" и предложении маршалу назначить трёх новых генералов за проявленную доблесть. Одним из них был хорват по имени Станко Делич, в рещающий момент он встал во главе полка, который прорвал фланг британцев и пошёл в штыковую в самый разгар битвы. Второй — поляк Ян Домбровский, командовавший батареей, которая в решающий момент переместилась ближе к врагу и расколола центр англичан. Третий — француз, бригадный генерал Лефевр, возглавивший кавалерийский удар, добивший отступающего врага. Затем последовала зачистка территории. Бежавших британцев преследовали арьергардные части гусаров и улан второго польского легиона. Те, кого догоняли, зачастую не успевали вытащить сабли. Уланы вонзались в спины беглецов, словно копья в мешки с мясом. Несколько деревень, уличённых в укрытии беглецов и снабжении их провиантом, были сожжены польскими уланами. В Саламанке был организован военно-полевой суд. Мармон лично председательствовал в заседании, где осудили схваченного английского майора, который трусливо покинул позиции оставленные для прикрытия отступление. Его расстреляли у стены монастыря Сан-Эстебан за недостойно офицера трусость. Мармон приказал отремонтировать дороги и мосты вокруг Саламанки, превратив город в опорный пункт. В течение месяца в городе разместились французские инженерные батальоны, польский пехотный полк и две хорватские роты. Были восстановлены склады и госпитали, началась вербовка новых испанских батальонов для службы королю Жозефу. Параллельно с этим маршал обратился к населению: он объявил о помиловании тем, кто прекратит сопротивление и сдаст оружие. Те, кто продолжит бороться после убедительной виктории — рассматривались как разбойники. Одна из таких банд — бывшие солдаты из армии Веллингтона, смешавшиеся с герильей — была окружёна у реки Дуэро и уничтожена. В Париж же ушёл второй гонец. В нём Мармон писал Наполеону: "Мой Император, Веллингтон разбит. Пиренейский полуостров будет очищен до наступления холодов". На стенах городов Испании появились надписи: "Vive Maréchal Marmont! Vainqueur de Salamanque!" — "Да здравствует маршал Мармон! Победитель Саламанки!" Власть нового короля и Франции укрепилась. Однако маршал знал — англичане вернутся. И если он хочет не просто удержать Испанию, а вырвать её из челюстей Альбиона навсегда, он должен готовиться к следующему шагу. Куда он поведёт армию дальше — к Лиссабону, к Севилье или к сердцу англичан? Пока он стоял на балконе дворца Саламанки, оглядывая оживлённые улицы, его лицо не выражало ни радости, ни облегчения. Лишь сосредоточенность и расчёт. У Мармона ещё не закончилась война.