Прозрение

У Курагина был страшный кутеж. Собралось человек двенадцать, играли, затевали пари и не разъезжались, хотя ужин был давно кончен. Во всем доме было светло и пусто, только лакеи на парадной лестнице, прислонившись к перилам, от безделья прислушивались к шуму наверху. Анатоль был чудесно, головокружительно пьян. Он блуждал глазами по комнате, но каждый раз взгляд его останавливался на бледном лице Долохова, на его изогнутых губах, постоянно сложенных в насмешливую улыбку, которая не отражалась в его глазах, и тогда Анатолю хотелось закричать, сломать что-нибудь или разбить, только чтобы исчезло это равнодушное выражение. – Ставлю семьдесят...хотите, восемьдесят? – семьдесят империалов на то... – звонко и трезво говорил Долохов, а Анатоль слушал и ничего не понимал. Время близилось к рассвету, и в окно вливалась летняя голубизна, а над крышами занималась желтая полоса. На земле ещё была ночь, и в окне стояла сияющая, как алмазная булавка, одинокая звезда. Анатоль отвернулся от окна, и вдруг увидел, что в комнате остались только он и Долохов, сидевший на столе напротив и рассеянно вертевший в руках золотую монету. Рубашка на груди и на руках была расстегнута, и было видно, что на шее у него тонкий шнурок, на котором висят два каких-то маленьких предмета. – Что это у тебя? – спросил он, протянув слабую руку к Долохову. Долохов едва заметно дернул плечом. – Подарок матери, – он бережно потянул за шнурок и приподнял ладанку. Курагин по-детски вскинул брови. – А второе? – Второе...тоже подарок, – мрачно сказал Долохов и, спрятав шнурок под рубашку, застегнул ворот. – Федор... – почти жалобно сказал Анатоль, кончиками пальцев дотрагиваясь до его лица. Долохов запрокинул голову, и безымянное буйное чувство прилило Анатолю к горлу. – Какой же ты красивый, Долохов, – почти зло сказал он, но пальцев не отнял. – Знаю, – ответил тот. – Ты из-за этого такой печальный? – спросил Анатоль, имея в виду второй «подарок» на шнурке. – Мало ли ты меня знаешь, Курагин, – таинственно ответил Долохов. – У меня пусто внутри. Анатоль промолчал. Не давая себе возможности остановиться и удержать эту одну, настойчивую, пульсирующую мысль, он придвинулся и обнял Долохова одной рукой за шею. Тот не противился, но и не подался вперед, продолжая сидеть неподвижно и глядеть куда-то поверх Анатоля. Неожиданно он опустил голову, и его неестественно яркие от рома и веселья глаза оказались близко, очень близко. У Анатоля упало сердце. Он, не помня себя, бросился всем телом вперед и прижался губами к губам Долохова – они были нежные и холодные. Казалось, целую вечность ничего не происходило, а потом Долохов поцеловал его в ответ, властно и требовательно, и вместе с тем почти осторожно, как целуют чужих невест. У Анатоля закружилась голова, и Долохов, словно почувствовав это, положил ему одну руку на спину, а другую на шею, как будто вел партию в танце. Не прерывая поцелуя, Анатоль нащупал ворот его рубашки и рванул вверх. – Тише, тише, – почти неслышно усмехнулся Долохов и, мягко обхватив Анатоля за плечи, вытолкал его в спальню. Он сам снял рубашку и положил её на кресло, а затем медленно обернулся к Анатолю, который сидел на кровати. – Ты смеешься надо мной? – спросил он. – Нет, – Долохов подошел вплотную к Курагину и взял его лицо в свои ладони. Анатоль тут же притянул Долохова к себе, полный любовной, звериной яростью. Долохов только податливо изогнулся, отдаваясь на волю Курагина. Анатоль в неистовстве кусался и царапался, а Долохов быстро, прерывисто дышал, сохраняя странную улыбку в углах губ. Уже после, когда Анатоль еще не заснул, но впал в состояние почти горячечного бреда, Долохов долго и исступленно целовал его в шею, в висок, в губы, гладил по волосам. Наутро Анатоль ничего не помнил. Он проснулся с пульсирующей головной болью и неприятным тянущим ощущением в руках и ногах. Он приоткрыл глаза и сквозь ресницы увидел темную фигуру человека, сидевшего на постели рядом. Он узнал его не сразу, а когда узнал, продолжал в оцепенении смотреть на беспорядочные багровые царапины на его спине. – Федор, – наконец позвал он. Долохов обернулся, и в его глазах не было привычного наглого и безразличного выражения. – Что вчера произошло? – Догадайся, – ответил Долохов и, вынырнув из-под простыни, принялся искать свою одежду, разбросанную вокруг кровати. Анатоль на мгновение зажмурился, пытаясь вернуться в тот привычный мир, где на вопрос «что было?» Долохов отвечает, «ты напился, как дьявол», или не отвечает ничего, только издевательски пожимает плечами и требует вернуть ему карточный долг. Смутная, дрожащая и стыдная догадка пришла ему на ум. – Я или ты? – спросил он. – Ты. Как он позволил? Что я наделал? – Федор...Прости меня, – сказал Анатоль, поднимаясь на локтях и запрокидывая на подушки тяжелую от звона голову. – За что? – Долохов уже наполовину оделся и держал в руках рубашку, пытаясь рассмотреть себя в зеркало со спины. – Больно, однако. Чёрт бы тебя взял, Курагин, – просто и весело сказал он. – Так ты... – Разве стал бы я тогда терпеть твои выходки? Так вот в чем дело. Но как, как ему удалось так долго это скрывать? И, главное, зачем? Неужели Долохов не понимал, не видел, что он, Анатоль Курагин, чуть с ума не сошел от любви? Поселил его в своем доме, дал ему все, что возможно и невозможно? Разве не чувствовал, какими глазами Анатоль на него смотрит, пьяный и не пьяный? – Почему же тогда... – У меня много смелости, Анатоль, но, видишь, на это не хватило. И Курагин какое-то время был счастлив, безумно счастлив, потому что наконец исчезла эта неизбывная долоховская мрачность, но, как оказалось, слишком ненадолго.