Мнимый страх

«...Вы помните, что в то же лето Вы приехали в Шахматово с Петровским. Помню резко и ясно, как мы гуляли в первую ночь при луне и Вы много говорили, а я, по обыкновению, молчал. Когда мы простились и разошлись по своим комнатам, я почувствовал к Вам мистический страх...» – Борис услышал, как стукнула купейная дверь, и затолкал письмо в карман пальто. Блок кивнул, входя, и в уголках губ у него замелькала улыбка. Борис в первое мгновение испугался, что Александр заметил, как он читает его недавнее письмо, но потом успокоился: нет, не мог. После того многочасового августовского разговора в его московской квартире, после взаимных раскаяний и уверений в дружбе, после объяснений и прощений, Белый был полон радостной и бурной благодарности, он постоянно искал общества Блока и даже как будто его одобрения, старался угодить ему чем-нибудь мелким. Он уже догадывался, что это нехорошо отзовется, что месяца через полтора он охладеет и найдет новую причину Сашу невзлюбить, но он хотел наслаждаться этой мистически пустой, но сердечной доброжелательностью, исходившей от Блока. Тот сидел напротив, с задумчивым усталым лицом и детскими светлыми глазами, а за окном неслись сплошной желтой полосой деревья и дымно-голубые клочки неба. Они ехали в Киев, на какой-то «вечер искусств», который он, Белый, заранее окрестил «дурацким». Белый подвигал ногой, так что Блок поднял голову, и снова появилась неуловимая улыбка, как будто солнечный блик, отраженный оконным стеклом. – О чём теперь думаешь? – спросил Борис. – Не знаю, – отозвался Блок. – Меня преследует отвлеченность, очень трудно теперь мыслить прямо. Кончилось одно, а что дальше? – бог весть. Белый вспомнил, как далекой зимой 1904 он таскал Блока по бесконечным мистическим собраниям, а тот, провожая его потом до дома, говорил тихонько: «Понимаю я: все это грубо: не то и не так, что тебя окружает». Он, как и сейчас, казался Белому тихим и ласковым братом, хотелось обнять его и сказать что-нибудь жалостливое, грустное, пусть даже неправду, чтобы опять услышать слова утешения. Киев Блока разочаровал, показался ему скучным и плоским. Предчувствия Белого относительно «вечера» оправдались: по всему городу были развешаны дешевые афиши с каким-то лохматым фавном, однако все билеты были распроданы. Пока они ехали от вокзала, Борис шумно возмущался, даже погрозился нигде не выступать. Когда они наконец выбрались из полыхавшего электрическими огнями холла гостиницы, преодолели лестницы и оказались вдвоем в тихой и сумрачной комнате, он бросился на кровать и принялся глядеть в потолок. Блок бросил пальто на стул и отправился мыть руки. Полуобернувшись и выглядывая Белого в дверном проеме из ванны в спальню, он сказал: – А знаешь – ведь как-то не так, даже очень не так: не побили б нас! – и у него вырвался глубокий смешок, такой редкий и мало кому, кроме Белого, знакомый, от которого сразу становилось уютно. В нем была доверчивость и беззлобная насмешка над собой и всем миром. Борис засмеялся и, забравшись в постель с ногами, совершенно её разворотил. – А ведь это моя комната, – задумчиво сказал Блок, – ты бы мне не портил заранее постель. Белый в ответ ещё пуще засмеялся. Вечером они, нарядившись, отправились читать свои лекции. Белый, охрипший от волнения, прищурившись, глядел в сумрачный зал и, по привычке, раскачиваясь на носках, говорил о символизме. Говорил сначала неохотно, то и дело выискивая глазами Блока, который не пожелал подняться за сцену. Он сидел в первых рядах и рассеянно улыбался, по-видимому, думая о чем-то другом. Потом Белый воодушевился, стал импровизировать, размахивая руками. Ему хлопали, шикали, свистели, словом, был настоящий скандал в лучшем вкусе. Он не дождался, пока шум утихнет, и слетел в зал, пробрался к Блоку. – Как? Как, понравилось тебе? Это просто скандал! — Вовсе нет, все в порядке, тише. Сейчас Перовская. Белому хотелось сказать: «Ну и шут с ней», – но не сказал. После Перовской был Блок. Он читал по бумажке, а Белый глядел на его желтое, резко освещенное снизу лицо, и ему чудилось в нем что-то фантастическое, гоголевское даже. Глаз он почти не поднимал, и без глаз было ещё чуднее. После чтения был банкет в ресторане: как положено, со спорами, шампанским, бесконечными тостами. Время в Киеве завертелась, как в маскараде: с утра их стали осаждать журналисты, литераторы, студенты, барышни, вечером показывали город, возили по ресторанам. В городе, как им рассказали, бушевала холера, и Белый страшно испугался, но Блок заверил его, что им нечего опасаться: она лишь прошла по окраинам. Ночи они проводили за разговорами, расходились в три, в четыре: иногда больше молчали, на полуслове соглашаясь друг с другом, иногда горячились, сдерживая голоса, чтобы не разбудить соседей. Но Белому всё казалось хорошо и правильно: он оторвался от своей путаной петербургской жизни, он воображал себя и Блока на ночном корабле, плывущем через хаос. На третью ночь Белый ушел раньше, и Блок сел писать письмо матери: «Мы почти не спали, днем не отставали люди, а по ночам мы говорили с Борей – очень хорошо». Он заклеивал конверт, когда кто-то стал неистово стучать ему в дверь. Он сорвался и распахнул дверь. Белый через порог повалился к нему в руки. Он был полураздет, рукава рубашки были беспорядочно закатаны, а глаза широко раскрыты. – В чем дело, Боря? Что случилось? – Холера…Я…Мне кажется, я заразился… Отойди, не то… – он забился, пытаясь вырваться. Блок сжал ему локти. – С чего ты это взял? – Ну как же…слабый пульс, кружится голова, страшно хочется пить… – Но основных симптомов нет? Тебе почудилось, Боря, это нервы. Он посадил Белого на кровать и налил ему стакан воды. Белый взял его обеими руками и жадно выпил, закашлялся. Блок налил второй и вложил ему в руку. Белый отпил, снова закашлялся и заплакал, как ребенок, судорожно вдыхая. – Я так устал, Саша, так устал… – Ничего, ничего...Все хорошо, хорошо. Пойдем, нет, не уйду, пошли… Блок отвел Белого в его комнату и уложил в постель. – У меня страшно холодные руки… – Давай. Блок взял его ладонь в свои и стал растирать, потом другую. – Я боюсь смерти, она смотрит из каждого пустого места. Я…я хотел бы забыться в жизни, как они все, а я только тащу за собой смерть, даже если занят, чувствую, что все это суета. Я все время умираю. – Словно бы есть две смерти, – сказал Блок, как будто обращаясь к кому-то третьему, – одна проникает в повседневность и вытягивает из нас силы, но она мнимая, нами выдуманная, вызванная, Недотыкомка…И другая, грозная и прекрасная. И страх одной уходит со страхом к другой, с нашим страхом, – добавил он загадочно, как если бы вспомнил что-то. Он замолчал, а потом вдруг нагнулся и поцеловал Борю в лоб. Белый посмотрел на него из-под ресниц. Слезы катились по его щекам. Он приподнялся и дотронулся губами до блоковской щеки, уголка губ. Блок не двигался. Белый поцеловал его, неслышно, едва, как во сне. Он откинулся и ещё раз внимательно посмотрел на Блока. Он тонко улыбнулся. Белый был смущен, ему хотелось что-то сказать, но он не знал что, только бы разрушить этот невероятный, несбыточный миг. – Я так одинок, Саша. Я как бы не выучил свою жизнь, ничего в ней не понял, запутался. Блок взял его за руку. – Знаешь что: возвращаться в Москву одному тебе нехорошо; вот что я предлагаю: мы едем с тобою в Петербург. Белый почувствовал, как в горле у него снова встал горький комок. В груди было жарко, сердце билось высоко. «Какой же я негодяй!» – Хорошо бы, – он остановился на мгновение, – но Люба…Любовь Дмитриевна, она не простит меня. Белый дернулся, будто хотел вскочить с постели и убежать. – Полно тебе, причин для ссоры больше нет. Нужно помириться, Боря. – А что она скажет при моем появлении? Блок погладил кончиками пальцев его запястье. – Она уже знает, мы с ней говорили. Белый выдохнул, и слезы снова брызнули у него из глаз. Уже говорил… – Саша, я…прости меня, я…что я сделал, это чудовищно…но она… – Я знаю. Не будем говорить об этом сейчас, все не имеет значения. Не сейчас. – Я люблю… Блок приложил палец к его губам. Было в Сашином лице что-то фантастическое, но не такое, как там, в зале, синяя тень лежала на нем. Белый не знал, что хотел сказать: «её» или «тебя». Так никогда и не смог решить.