Летний месяц

1743 год, Москва. Где-то в середине богомерзкого июля. Жарким погожим днем, Оленев и Корсак, заливисто хохоча, бесстыдно сбежали с ненавистного курса "рыцарства" от штык-юнкера Котова, не особо о том скрипя совестью после. Ведь трудно было представить более бесполезное занятие для моряка, чем берейтейское обучение конной езды, и как бы "особо" его не приподносил сам Котов, там знаниями и не пахло, кроме неприятного, но уже родного смрада лошадиного навоза в воздухе. Тем не менее, Котов этим делом очень гордился, высоко вздергивая головой с белым накрахмаленным париком, стоило ему пройтись туда-сюда вблизь вонючих конюшен, отдавая этакую почесть всесильному Бирону, будто тот сам возложил на него принеприятнейшее, тяжелое занятие учить верховой езде недорослей в Навигацкой школе. Но, Алеша Корсак, всегда в тот момент думал, что знал бы о том сам царь-батюшка Петр I, как вместо корабельного дела они всем ученическим строем потешаются на старых клячах, стараясь угодить желаниям фаворита, так бы и обругал, и зарубил старого безумца вместе со штык-юнкером. Но, сейчас Алексей забыл про Котова, и до мнения Петра не была никакого дела. Лужайка вблизь Самотека уже ждала их. Мягкая зеленая трава так к себе сладко манила, податливо сжимаяcь и тихо хрустя под подошвой сапог, поблескивая зеленым соком. Скинув с ног обувь, Никита и Алексей, с удовольствием сжимают пальцами колючие травинки и размяв потные, горячие ступни с веселым криком валятся на теплую землю, прямо под кроны темного дуба. Тень укладывается одеялом на них и лучи солнца ярко сквозят через зеленые листики сверху, падая на них; дребезжат и стрекочат кузнечики, поют где-то птицы. Все дышало жизнью, пахло полевыми цветами и свежестью, и от звука живности некуда было деться. Но, Алеша пока лежал рядом с Оленевым, неожиданно для себя понял, что он поступил, как последний скот,—не постыдившись и уйдя с Никитой, бросил Сашу на растерзание Котову. Даже в голову ему не постучалась эта дума о неправильности сия действия, хотя они всегда все втроем представлялись перед своими "судиями", отбивали мягкое место розгами в "крюйт-камере" тоже вместе и ,конечно же, втроем, всегда втроем, бросались в опасность, не жалея своих голов. А сейчас, вдруг Леше захотелось, чтоб Александр хоть ненадолго, но оставил бы его наедине с Никитой. Но, Корсаку все не хватало смелости прямо взглянуть тому в глаза. Не вскользь, как то обычно бывало, а именно намеренно начиная смотреть, позволить себе разглядывать чужие милые его сердцу черты. Тех совершенней нет, никакая благородная дворянская девица бы с ним не сравнилась, как бы не было сильно припудрено ее личико и какие бы не были на ней прекрасные шелковые перчатки с рюшками. Такого никогда не случилось бы, положа руку на сердце, честно признавался самому себе Корсак... Но, в то же время казалалось таким неправильным!.. Они ведь.. Ведь.. Оба мужчины, друзья в конце концов! Но он все задавался вопросом, что делать, если его сердце пламенит вместо прекрасной дамы, веселая улыбка и светлый взор Оленева? Вот именно, что ответ на вопрос Алеша не знал и оттого тяжело, глубоко вздыхал узкой грудью. Опустив тяжелые веки на глаза, юноша начал все больше погружаться в глубь себя. Алеша-актер и должен оставлять все вопросы, мысли внутри, не дав мерзостным вещам вылететь из него, и возможно потому его и выделила в свои личные фавориты мадам Бестужева. За свою особенность погружаться в свою роль на сцене, Алеша получал весьма лестное и приятное внимание со стороны многих господ. Но, больше всего в его груди теплело, когда он видел восхищенный взор Никиты, когда тот присутствовал на его выступлениях. Но.. А сейчас? Он тоже играет чужую роль? Обычного друга? Но, от раздумий его вдруг отвлек громкмй шелест и шебуршанье, и приоткрыв глаз от переполнившего его любопытства, Леша скашивает взглял в сторону, тут же смущенно сглатывая образовавшийся комлк в горле. Никита утомившийся от жары лета, стянул с себя сюртук подложив себе его под голову, а затем, ловкими длинными пальцами растегивал маленькие пуговки на рубахе, положив ее вслед за сюртуком и оставшись сверху совсем нагим. Тут, Корсак, только с особым усилием, смог оторвать жадный взгляд от плоской юношеской груди Оленева, с легким темным пушком посередке. Зардевшись, будто девка на выданье, Леша поспешно отворачивает голову в бок. Немыслимо, позорно сильно хотелось дотянуться и дотронуться до него, своровать тепло чужого тела, с любовью пройтись широкой ладонью по его груди, пригладить длинную шею с острым кадыком и очертить кончиками перстов выступающие линии лица. А дальше.. Леша не осмелился думать, столь смущен он был. И он даже не старался задумываться о том, а что было бы, если ему хватило бы духа это сделать? Повернуться к Никите и не ожидая ответа, с чувственностью притянуть его к себе. Оленев не отступил бы прочь, не прогнал его, а только бы неловко, со смущением горячо и глупо шептал меж ненасытных прикосновений чужих губ:" Леша.. Лешенька!", так ярко и громко, как то всегда бывало в минуты их общей радости и беды. Но, им бы пришлось когда-нибудь отвлечься, отпрянуть от друг друга на миг.. И все затем повторилось бы вновь, Оленев тянется к нему уже сам, сминая чужие губы и очаровательно уткнувшись в его щеку. Так бы оно было, если бы Леша Корсак, повернул бы свою белесую голову обратно и смог бы заметить, как грустно и задумчиво его оглядывает в ответ Оленев.