Западня

Ангелы прекрасны. Да только их взгляд свысока не вызывает ничего, кроме ненависти. Впрочем, как ещё может смотреть сам слуга Господа на чудовище, в чьих венах течёт чернота, смешанная с гнилью, и чьи руки давно по локоть в крови? Этим благодетельным созданиям не ведома жажда крови, как неведомо и безумие, раскалывающее разум на осколки. Они не знают, каково это — с трудом балансировать на грани, стараясь не утратить последних обломков чего-то, что, возможно, когда-то напоминало человечность. Юкимаса и сам не может понять, отчего подумал об этих небесных созданиях, наблюдая за юношей, без сознания лежащим на холодном, пыльном полу подвала. Но когда тот приходит в себя и, с трудом разомкнув веки, задумчиво, с лёгкой паникой, осматривается, пытаясь осмыслить происходящее, Мечник лишь ухмыляется, уже предвкушая предстоящее веселье. Лишь в эту ночь можно не сдерживаться, вырваться из тисков и насладиться резнёй. — Гляжу, мы проснулись? Мишель вздрагивает, услышав его голос, но тут же берёт себя в руки, устремляя холодный взгляд к своему похитителю. Не боится — мысленно подмечает Юкимаса, и интерес лишь сильнее разгорается внутри. Любопытство, сродни тому, что испытывает глупое дитя с изувеченной душонкой, разделывая крысу. Он привык к липкому ужасу в глазах его жертв на последнем вздохе перед взмахом меча, как привык и к отвращению на лицах тех, кто видел в нём не более, чем инородное существо без роду и племени. Для человека естественно испытывать страх и омерзение перед созданием преисподней. И, он уверен, даже Паулина возненавидела бы его, узнав истинную суть, скрывающуюся под стесняющей маской добропорядочного мужчины. Но этот юноша, так похожий на ангела из Библейских преданий, смотрит на него без страха, без отвращения, но с обречённой решимостью загнанного в угол. Юкимаса не знает, в праве ли он, монстр, с наслаждением разрубающий людей на куски, считать кого-то странным. Но не может подобрать иного описания для человека, чью необычность подметил ещё при первой встрече. Длинные белые волосы, алые глаза и бледность, более свойственная созданиям ночи, о которых люди любят слагать легенды, слишком сильно выделяла Мишеля среди толпы. Мечник не понаслышке знал, каково это — выделяться, одним своим видом вызывая мерзкий шёпот за спиной. Быть может, и на ангела когда-то смотрели как на чудовище. Ангелы прекрасны. Настолько, что желание осквернить эту красоту бьёт прерывистой пульсацией, затмевая рассудок. — Ну, а теперь ты мне всё расскажешь. — Подойдя вплотную к лежащему на полу пленнику, Юкимаса склоняется к нему, всё не оставляющему бесплодных попыток подняться и освободить затёкшие руки от верёвок. — Что вы с мальчишкой замышляете? Если будешь честен, я, возможно, даже сохраню тебе жизнь. Допрос — лишь повод. Отговорка. Пустая, но такая удобная. Дающая полную свободу действиям. Юкимаса ухмыляется, улавливая едва заметную дрожь, стоит ему коснуться руки Мишеля, крепко сжатой в кулак. Пальцы длинные, тонкие, такими только играть на арфе, срывая нежные звуки с натянутых струн. Мечник вновь задаёт вопрос, зная, что не получит нужного ответа. Но и вопросы эти не более, чем фикция. Ему не нужны ответы. Исступлённый, полный боли крик юноши смешивается с хрустом сломанного мизинца, и этот крик лишь сильнее распаляет убийцу, вызывая желание сорвать мольбы о пощаде с его губ и увидеть дорожки слёз на бледных щеках. Но вместо того, чтобы зайтись в жалких мольбах, пленник продолжает упрямо твердить о чём-то напоминающем бред сумасшедшего, словно и впрямь надеется, что Мечник поверит в эту чушь о будущих жизнях. О грехах. О Моргане, чьё проклятие не только повергнет его в пучину отчаяния, но и вынудит своими руками отнять жизнь его женщины. И этот пристальный взгляд алых, пылающих гневом глаз, словно препарирует душу зверя, разоблачая, закрадываясь в самую суть, туда, куда Юкимаса никому не позволил бы добраться. Он бы вырвал эти глаза, да уж больно красивы, точно застывшая кровь, потому Мечник вновь хватает тонкую, безвольно повисшую кисть юноши и ломает его пальцы, один за другим, наслаждаясь болезненными криками и хрустом костей. Всё, что говорил этот безумец — ложь. Глупые выдумки. А если нет, то и создание это не ангел вовсе, а злой дух, достойный кары. И Мечник с удовольствием покарает его. За обман? Или за правду, принять которую не в силах? Крепко стиснув в руке искалеченные, сломанные пальцы юноши, Юкимаса склоняется к лицу Мишеля, с удовлетворением отмечая, как дрожат его ресницы и как кровь струится из прокушенной насквозь губы. Но его мученический вид лишь сильнее заводит, пробуждая низменные желания. — Признай, всё это был обман! — Голос срывается до истерического выкрика, а губы сами собой расползаются в безумной усмешке. Жажда крови смешивается с неясным по своей природе страхом. Но Юкимаса не может понять, что пугает его: мрачные предсказания Мишеля или его хладнокровная решимость и спокойствие перед лицом своего мучителя. — Всё, что я сказал; всё, до последнего слова — правда. Почему он не боится? Почему голос его звучит так твёрдо и уверенно? Почему не отводит взгляда, продолжая смотреть прямо в глаза своего палача, словно до души добираясь? Юкимаса тихо смеётся, но и смех его вскоре переходит в неудержимый безумный хохот, эхом отдающийся от тёмных стен подвала, освещаемого лишь тусклыми бликами горящей свечи. Смутные домыслы смешиваются в голове, рождая бесконечный хаос, размывая грань рассудка алыми красками бушующего сумасшествия. И лишь одно желание судорожно бьётся внутри: стереть это проклятое спокойствие с лица жертвы. Истязать его. Разорвать в клочья. Оросить потоками свежей крови всё вокруг. Юкимаса достаёт из ножен меч, направляя острие к застывшему в напряжённом ожидании пленнику. Треск рвущейся одежды кажется таким громким в повисшей на одно краткое мгновение тишине — и глаза Мишеля в ужасе распахиваются от внезапной догадки. Он был готов к пыткам, или, скорее, успел к ним привыкнуть за полгода в обществе Эми. Но ему хорошо знаком взгляд Мечника, полный плещущейся похоти в глубине расширившихся зрачков. В прошлом Мишель не раз ловил на себе такие взгляды со стороны мужчин, испытывая лишь омерзение. В иной раз он предпочёл бы умереть, нежели стать игрушкой для сексуальных утех безумной бестии, вот только сейчас не может позволить себе такой роскоши, как смерть. Чувство долга не позволяет или почти угасшая надежда? Мишель и сам хотел бы знать. Сейчас, единственный раз в своей жизни, он рад, что Жизель нет рядом. Рад, что она не видит его связанного, обнажённого, в руках безумца, всецело получившего над ним власть. Он знает, что не вынесет такого унижения, что куда страшнее самых изощрённых пыток. Дыхание над самым ухом. Горячее, влажное. Предательская дрожь проходит по позвоночнику. И отвращение с головой захлёстывает, когда Мечник бесцеремонно стаскивает с него одежду, не обращая внимания на его тщетные попытки высвободиться. Мучительный стыд заставляет зажмуриться. Юкимаса молчит, на миг остановившись в смятении. Или изумлении? Мишель не знает, о чём думает Мечник, глядя на его обнажённое тело. Но было бы иронично оказаться дьявольским отродьем даже для того, кто куда больше напоминает демона. Вот только в глазах его нет отвращения — лишь вожделение и интерес, что испытывают люди при виде диковинной вещицы. — Значит, ангелы двуполы? — удивлённо бормочет Мечник, проводя ладонью по напряжённому бедру пленника, от чего тот дёргается, пытаясь уйти от неприятных прикосновений, лишь больше распаляя мужчину своим сопротивлением. Юкимаса, крепко сжав худые колени, разводит ноги юноши в стороны, с любопытством разглядывая, после осторожно касаясь пальцами нежной плоти, поглаживая лепестки половых губ. — Не смей! — резкий возглас звучит как беспомощная мольба, и Мишель испытывает ещё больший стыд за то, что показал убийце свою слабость, за то, что позволил себе проявить пусть и малую толику паники. Унизительно. Господи, как же унизительно. Мечник лишь усмехается в ответ, любуясь бессильной злостью жертвы. Такой хрупкий и беззащитный, но всё бьётся, словно гордая птица в клетке. Не сдаётся, хоть шансы победить, шансы выжить, равны нулю. Он красив, пожалуй, даже слишком, замечает Юкимаса, с обманчивой нежностью касаясь изящного тела, проводя пальцами по чуть выступающим рёбрам и худой груди, где сумасшедшим ритмом колотится сердце. И сколь прекрасно будет смотреться кровь на этой белой, почти прозрачной коже. Алая. Идеально сочетающаяся с цветом его глаз. Он напоминает Мечнику бескрылого ангела, изгнанного с небес. Такого же прекрасного. Не запятнанного людскими грехами. Но сброшенного на землю, чтобы оказаться в руках необузданного, кровожадного зверя. И бестия только рад сопроводить ангела в его личное чистилище. Показать во всей красе блаженство, даруемое кровавой жатвой. Мишель крепче сжимает зубы, морщась от боли, когда Мечник, стиснув его искалеченные, стянутые верёвкой руки в стальной хватке, переворачивает его на живот. Губы Юкимасы расползаются в зловещей ухмылке, и он вгоняет лезвие меча под лопатку юноши, наблюдая за дорожками крови, струящимися по его спине, образуя живописные узоры. Резкая вспышка острой, пульсирующей боли волной проходит по телу пленника, заставляет выгнуться, распахнув рот в немом крике. Грубо вырвав меч из-под сочащегося кровью надреза, Юкимаса подносит сталь к губам и с наслаждением слизывает алые подтёки. Вкус крови так сладок. Словно изысканное блюдо для гурмана. А тихие стоны и дрожь хрупкого, израненного небесного создания — лучшая приправа для безумного пиршества. Вогнав лезвие катаны под другую лопатку, Мечник удовлетворённо улыбается, заметив капли слёз на ресницах юноши, — и проворачивает лезвие, всаживая глубже под кожу, разрывая кровоточащую плоть. Глубокие раны под лопатками похожи на следы обрезанных ангельских крыльев. Или вырванных с корнем безжалостным демоном. Алые линии, стекающие по спине, пересекаясь, сливаются в причудливый рисунок. Юкимаса проводит пальцами по порезам, сначала ласково поглаживая, а после проталкивая пальцы внутрь, раздирая ногтями, срывая надрывный крик с уст Мишеля. Всё плывёт перед глазами. Контуры смазываются, теряют резкость. Смутно ощущая нереальность происходящего, Мишель чувствует, как падает в бесконечную бездну, пропитанную металлическим привкусом багряных рек. Да только не находит в себе сил вырваться, даже когда Мечник касается языком его ран и жадно пьёт его кровь. Быть распятым на голгофе его безумия. Умереть во второй раз, но столь же никчёмной смертью. — Ты ещё не готов молить о пощаде? — голос мужчины звучит хрипло от возбуждения, он усмехается и, намотав длинные белые волосы жертвы на кулак, болезненно оттягивает его голову и впивается губами в тонкую шею. Грубо кусает, зубами разрывая кожу, словно зверь, алчущий свежей плоти. Если смерть дарует освобождение, то Мишель не прочь её принять, лишь бы избавиться от мук. Но вместе с этой мыслью приходит и ненависть к себе за мимолётную слабость. Он не может умереть. Не может. Не имеет права. Пока не исполнит обещание, данное Жизель. Но руки Мечника, исследующие его тело, торопливо касающиеся везде, вызывая подступающую к горлу тошноту, затмевают рассудок, заставляя мысленно молить о смерти. Лишь бы только всё закончилось. Унизительно. Мерзко. Противно до дрожи. До отрицаемого изо всех сил желания проклясть. Кровь. Всё здесь пропиталось её запахом, сводящим с ума. Терпким. Густым. Тошнотворным. Мечник входит в юношу без подготовки, с трудом проталкивая член до основания и тихо шипя от поначалу неприятных ощущений, доставляемых до боли тугим телом жертвы. Твёрдая плоть его напоминает Мишелю стальной кол, рвущий, мешающий внутренности, превращая всё внутри в кровавое месиво. Крик агонии юноши заглушается безудержным смехом бестии, сливаясь в единую адскую какофонию звуков. Каждое его движение вызывает вспышки острой боли, заставляет задыхаться, срывая голос в криках до беспомощного хрипа. Юкимаса тяжело дышит. Кровь стучит в висках, вожделением просачиваясь в вены. И он входит глубже, разрывая ангела на части, наслаждаясь невыносимой теснотой целомудренного тела. Внутри так узко, что и двигаться удаётся лишь с усилием. Так горячо, словно они оба медленно сгорают на костре. Жар до костей пробирает, испепеляя натянутые нервы. Мечник не сдерживает себя, целиком отдавшись похоти, двигаясь грубо, неистово, почти полностью вынимая запачканный кровью член, и тут же резко целиком проталкивая вглубь. С каждым движением кровь всё сильнее струится по бёдрам пленника, капая на грязный пол. Сильные руки, словно тиски, сжимают тонкую шею юноши, и Юкимаса ощущает липкую, почти застывшую кровь на кончиках своих пальцев. Он склоняется к лицу Мишеля, надеясь увидеть слёзы. Но лишь наталкивается на усталый взгляд. И эта безучастность лишь подтачивает бушующую злобу, заставляет крепче стиснуть пальцы, лишая возможности дышать, оставляя тёмные отметины синяков на коже. Мишель закрывает глаза, позволяя рассудку раствориться в спасительном небытие. И погружаясь в зыбкую темноту, где-то на краю ускользающего сознания, он всё ещё слышит безумный хохот одичавшего зверя. Юкимаса смеётся, сильнее сжимая горло юноши с каждым движением внутрь обессиленного тела. Юкимаса смеётся, медленно падая в преисподнюю. Окончательно срываясь с иллюзорной привязи. На грани экстаза, — где заканчивается чистилище и отворяются врата в райские кущи, — он не видит ничего перед собой. Лишь ощущает окутывающее блаженство, дарующее временный покой. Он не слышит скрипа отворившейся двери подвала. И не видит ошеломлённого, исказившегося в гримасе ужаса лица Паулины.