Седьмой, восьмой, девятый...

Ночь была холодной и беззвездной, и хотя на улице стоял июль, двое в небольшом грузовичке, с сильной тряской направляющимся к западу от N, кутались в свои одежды. Первый был мужчина с длинным овальным лицом и массивной залысиной, мягким, без острых углов подбородком и растопыренными ушами. Его руки сжимали руль старой машины, изредка поворачивая вправо или влево. На его плечи была накинута мышиного серо-бурого цвета легкая куртка без верхней пуговицы. В свете фар редко проезжающих по соседней полосе машин ярко выделялся крупный нос с горбинкой, придающий мягким и округлым чертам лица какую-то твердость. Человек напряженно вздохнул и из его рта вырвался клубочек пара. - Ты псих, Шпильман. Его пассажир будто бы вовсе не обратил внимание на высказанную фразу и продолжал судорожно сжимать длинными тонкими пальцами немецкую шинель и смотреть в темноту своими воловьими глазами. Зигмунд поджал губы, покачал головой и сильнее сжал руль. То, что они собирались сейчас сделать, было настоящим безумием. Владек нутром чувствовал, что его друг ужасно напряжен, но у него и мысли не было о том, чтобы попросить Зигмунда развернуться и поехать обратно. Что уж там, у самого Шпильмана руки тряслись так, что того и гляди так оберегаемая шинель выпадет из ослабевших от волнения пальцев. Грузовик остановился резко. Не ожидавший такой остановки Владислав чуть дернулся и крепче прижал к себе предмет обмундирования. Зигмунд сидел, закрыв глаза и откинувшись на спинку сиденья. Руки его переместились с руля на края куртки и сжали их. - Мы еще можем вернуться. - Нет. Где-то впереди слышался лай собак, перекрикивания на польском и редкий смех. Можно было увидеть свет из небольшого здания поста пропускного пункта и наблюдательной вышки, где-то правее бродил еще один наблюдатель с собакой на поводке и фонарем в свободной руке. До стены лагеря было не больше сотни метров. - С другой стороны здание примыкает к забору. Обойдем пост крюком и подгоним туда машину. Я проберусь туда и вытащу твоего дружка, ты сидишь тут и готовишься в любой момент уехать. Если тебя заметят... - Газ в пол и в поле. Помню,- кивнул пианист,- Но вы все же постарайтесь вернуться. Зигмунд промолчал. Грузовичок повернул налево и тихо двинулся вдоль стены, подальше от ворот, и вышки, и солдата с собакой, еще раз повернул, еще. Забор закончился и началась добротная кирпичная стена. Да уж, такую голыми руками не разнесешь, а ничего кроме собственных рук у арестантов и не было. Хотя здание было длинным, у него было всего два этажа, и окна первого находились довольно высоко. Зигмунду пришлось бы вставать на крышу грузовика, а затем подтягиваться, чтобы хотя бы попытаться влезть в оставленное по неосторожности открытым окно, но вместо этих действий он просто коротко свистнул два раза и из окна выбросилась веревочная лестница. Коротко кивнув своему другу, мужчина вышел из машины, оставив дверь открытой, и с удивительной скоростью взобрался по ней прямо в окно. - Тебя не видели? - Мы объехали пост за несколько десятков метров с выключенными фарами. В темноте перед Зигмундом стоял мужчина. Высокий, широкоплечий, с ясно выраженными надбровными дугами и кустистыми черными бровями. Ледницкий узнал одного из офицеров, знакомого ему еще с довоенного времени и известного как человек чести, за которым не заржавеет. Коротко кивнув, офицер тихо шагнул к двери комнаты и тихо, совершенно без скрипа открыл ее. Мужчины вышли в узкий коридор, в самом конце подсвечиваемый мигающей желтой лампой. По всей противоположной стене каждые три-четыре метра чернели железные двери с отверстиями на уровне глаз и в самом низу- для разговоров и передачи вещей. Над дверями блестели квадратики с номерами. - Седьмой, восьмой, девятый...- тихо себе под нос считал офицер, уже подготовив ключ. Наконец-то его взгляд остановился на одиннадцатом номере. В несколько широких шагов мужчина подошел к двери и стремительно вставил и повернул ключ так, что едва ли можно было услышать щелчок. Он толкнул дверь и та, ударившись слегка об стену, остановилась. Зигмунд заглянул в комнату из-за плеча офицера. Она была темной. Пожалуй, еще темнее, чем та, через которую мужчина проник в здание. Здесь даже не было окна и единственным источником света было слабое мерцание коридорной лампочки, но и его хватало на то, чтобы увидеть помещение во всей своей красе: исцарапанные и испачканные стены, выкрашенные в непонятный оттенок серого, деревянный холодный пол, железная кровать с тонким матрасом, со скомканным и брошенным в ногах одеялом и без подушки. На кровати лежало и не двигалось тело. - Хозенфельд? - Он самый. - Не похож. - На местных похлебках и работах еще не так отощаешь. Берем и скорее уходим. Офицер шагнул в темноту комнаты, и Зигмунду не осталось ничего другого, кроме как последовать за ним. Он подошел ближе, и теперь ему было лучше видно лежавшего на кровати мужчину. В глаза бросились острые скулы и впалые щеки. Волосы, и без того светлые, казалось бы совсем выцвели, а то и поседели. Губы были сжаты в тонкую полоску, с уголка их на голый и местами в заплатках матрас стекала тоненькая струйка уже частично запекшейся крови. Взгляд Зигмунда пал на руку, лежавшую возле груди. Костяшки так же были покрыты бурой корочкой. Мужчина взял руку и развернул ладонью к себе, почему-то его ужасно заинтересовали руки арестанта. Пальцы и сама ладонь были покрыты мозолями. Тело было одето во что-то отдаленно напоминающее тонкий мешок с рукавами. Зигмунд поежился. Ему было прохладно в его куртке, а каково здешним? - Он. Уносим. Офицер взялся за ноги немца, музыкант за подмышки, и быстро засеменили к выходу. Покинув пределы камеры, офицер перехватил обе лодыжки в одну руку и второй прикрыл дверь в камеру, а затем кивнул в сторону открытой двери в комнату с окном. Немец издал тихий стон и прикусил губу, кровь потекла с новой силой, но это мало волновало мужчин. Зигмунд посмотрел в окно. - Я вылезу и заберу его у тебя через окно. - Хорошо. Ледницкий выбрался из окна, спустился по лестнице и свистнул, выставив руки. Сверху сбросили тело. Зигмунду казалось, что он не удержит, но истощенный голодом и работами немец оказался намного легче, чем думал мужчина. - Ты не пострадаешь? Из окна раздался тихий смешок. - Сегодня не моя смена. Пострадает раздолбай-Жан. Паршивец достал где-то самогон и уснул в соседней комнате. Нехрен бухать как последняя свинья. - Спасибо. - Рассчитаемся. Поляк вздохнул и обернулся к машине. Из темноты кабины на него смотрела пара блестящих черных глаз. - Получилось! - Не кричи ты так, поднимешь всех,- зашипел на Владека Зигмунд, но в душе его было спокойно и радостно от того, что они сделали. Мужчина с трудом забрался в кабину, после чего передал тело своему товарищу. Тело сейчас же попало в жаркие объятия. - Вильм! Бедный мой... Прости, что так долго, мы уже уезжаем,- шептал Владислав, сжимая в руках Вильгельма, а по щекам его текли соленые и горячие слезы счастья. Шинель тотчас была накинута на отощавшие плечи немца, все так же пребывающего в бессознании. Зигмунд снова вздохнул, не веря, что эта безумная авантюра действительно удалась. Он захлопнул дверь и завел двигатель. Грузовичок с тремя пассажирами тронулся. Уже позже, часа через три после отъезда, когда впереди уже забрезжили редкие огни города, Владислав, пытающийся заставить Вильгельма отхлебнуть немного дешевой водки для разогрева и разгона крови, понял, что они только что совершили. Они похитили преступника. Немца. Но, кроме этого, они похитили человека чести, невероятно стойкого и светящегося чем-то нечеловеческим, неземным. Тонкие губы разомкнулись и Вильм издал тяжелый вздох. Его светлые ресницы затрепетали, а затем он открыл глаза. Владек тотчас же склонился над лицом мужчины и постарался улыбнуться. - Вильм, как ты? Во рту арестанта было сухо, как в пустыне, поэтому он потянулся к руке пианиста с флягой, притянул к себе и с помощью Владислава сделал несколько жадных глотков. Он пил водку, словно чистую родниковую воду. Зигмунд неодобрительно покачал головой. - Столько ему нельзя, он еще слабый. Его надо накормить и уложить спать в человеческих условиях,- он надавил на газ, машина пошла быстрее. Ледницкий крутанул руль в сторону и машина свернула с широкой дороги, ведущей в город, на соседнюю, поворачивающую в сторону госпиталя. Зигмунд вел машину, стараясь не обращать внимание на воркующего над Вильгельмом Владека. Он обхватил немца, заключив его в кольцо собственных рук, прижал к себе и, уткнувшись губами куда-то в макушку шептал о том, что ему предстоит. - Мы сейчас отвезем тебя в больницу, там тебя поднимут, но ты не должен дать знать, что ты немец,- бормотал пианист и посмотрел в светлые глаза Вильма, дабы удостовериться, что тот слышит и понимает его речь. К радости Владека, мужчина еле заметно кивнул и облизнул сухие потрескавшиеся губы,- Мы с Зигмундом все уладили. В госпитале уже лежат фальшивые документы. Сейчас такая неразбериха, что никто не будет разбираться, кто ты есть. Все, что требуется от тебя- молчание. Ты согласен? Вильгельм снова кивнул и впервые за долгие месяцы улыбнулся во все тридцать два пожелтевших зуба. Он протянул тонкую дрожащую руку к лицу Владека и коснулся его мягкой щеки, будто бы хотел убедиться, что он не в темной камере, что это не очередной сон или галлюцинация, вызванные мозгом измученного человека. Пианист вздрогнул. Слезы потекли по его щекам с новой силой, капая на шинель, на рваное в паре мест кожаное сиденье и на руку спасенного немца. Он начал что-то шептать на лающем языке, совершенно непонятном Зигмунду. Мужчину речь на немецком отвлекала от навязчивого желания остановить машину и прямо в кресле заснуть, настолько его вымотали события последних часов, но Владек, заметивший сонное состояние своего друга, поджал губы. - Нам осталось не так много. Довезем и сразу домой. Сказанное не особо приободрило скрипача, но он легонько похлопал себя левой рукой по щекам, а затем вернул ее на руль к правой. Машина наехала на какую-то яму и ее тряхнуло, водитель и пассажиры резко дернулись, но тут же вернулись в прежнее положение. Вильгельм издал полустон-полувздох и зашелся в сухом кашле. Владек погладил его по светлым волосам и повернулся к Зигмунду. - Долго еще? - Мы почти на месте,- ответил его друг, всматриваясь вперед. Света почти не было, лишь в нескольких окнах был виден слабый свет. Грузовичок проехал полукруг и остановился у главного входа в полуразрушенную за весь период войны, но исправно работающую больницу. В дверях показалась совсем молоденькая медсестричка, которая, узнав Зигмунда, коротко кивнула и нырнула обратно в темноту, но вскоре вернулась в компании пары санитаров и дежурного доктора. Зигмунд открыл дверь машины, забрал снова впавшего в бессознание немца из рук Владислава и передал его санитарам, тут же утащивших его куда-то в глубину помещений. Владек вздохнул, глядя на то, как медсестра и доктор, переговариваясь о чем-то, исчезли следом за санитарами. Ледницкий запрыгнул обратно в грузовик и повернулся к другу. - О нем хорошо позаботятся, ты сможешь приехать к нему через пару дней, а сейчас мы едем домой. Ты отоспишься, как следует поешь и успокоишься, с твоим ненаглядным ничего не случится. Владислав только кивнул и откинулся на спинку сиденья. Шинель так и осталась в его руках, а как бы они объяснили наличие немецкой формы у якобы поляка? Шпильман решил не рисковать и подержать элемент одежды глубоко в своих шкафах, чтобы при необходимости вернуть владельцу. Ледницкий какое-то время просто сидел, глядя в окно и всматриваясь в летнее небо, прояснившееся от облаков, и следя за холоднм мерцанием дальних звезд, а затем снова взялся за руль и зевнул. Двое ехали в небольшом грузовичке с сильной тряской к N, а за окнами кабины потихоньку начинало сереть небо. Шпильман вернулся через пару дней с пакетиком поздней клубники в одной руке и свежей газетой в другой. Он вошел в старый, местами с оголившейся кирпичной кладкой, но чистенький и светлый холл больницы и остановил одну из медсестер. - Добрый день,- пробормотал он, поджимая губы и оглядываясь по сторонам,- Пару дней назад сюда привезли Генриха Вуйчика, я бы хотел его видеть. Медсестра, молодая женщина с блестящими темно-каштановыми волосами, убранными в аккуратный пучок и в застиранном, покрытом неотстирывающимися пятнами халатике пару секунд постояла, что-то обдумывая, а затем кивнула. - Да, он в тринадцатой палате, но его состояние оценивается как стабильно тяжелое, посетителей он не принимает. Владек вздохнул. Его природная скромность подталкивала его к выходу из больницы. Можно было бы подождать пару недель, пока Вильгельм придет в себя и подлечится... Нет! Мужчина покачал головой и нахмурил брови. - Боюсь, что мне необходимо видеть этого пациента. Могу ли я поговорить с кем-нибудь? Через пару минут Владислав Шпильман уже сидел в кресле напротив главврача, а еще через пять- уверенно шагал в сопровождении той же медсестры в палату под номером тринадцать. Женщина остановилась перед самым входом и повернулась к пианисту. - Будьте с ним осторожнее, он истощен и явно подвергался избиениям. Этот человек прошел через многое. Его нервная и сердечно-сосудистая система сильно ослабли, и мы боимся, что малейший стресс может вызвать инсульт, так что будьте с ним осторожнее. Выдав эту тираду, медсестра развернулась и ушла куда-то вдаль по коридору, оставив Владека наедине с закрытой дверью и Вильгельмом за ней. Мужчина глубоко вдохнул, шумно выдохнул, а затем толкнул дверь. Вильм казался особенно беспомощным и измученным при свете дня. Дверь тихо скрипнула, но и этого слабого звука хватило на то, чтобы мужчина вздрогнул и распахнул свои светлые глаза. В них промелькнул ужас, но затем Вильгельм встретился взглядом с пианистом. Уголки его губ дрогнули и слегка приподнялись. Вильм уже было открыл рот и собрался поприветствовать и поблагодарить Владека, но вовремя опомнился и снова сомкнул губы. Стены тонкие, чужие уши чуткие. - Здравствуй, Генрих, как ты? Немец в недоумении приподнял бровь, услышав речь на польском, но затем просто кивнул. Этому человеку он верил, Владислав Шпильман не навредит, надо слушаться. Слабой рукой он указал на стоявший рядом стул. Владек сел. Пакетик с клубникой попал на белую ткань пододеяльника на коленях Вильма. - Я принес тебе немного ягод и свежую газету. Думаю, тебе будет полезно узнать, что творится в мире. Мужчина улыбнулся, благодарно кивнул пианисту, а затем потянулся за ягодой. Владислав развернул газету и начал тихо на немецком читать последние новости Польши и всего мира. Вильгельм поедал сладкие ягоды, вслушивался в чуть дрожащий голос пианиста и думал. За те месяцы, что он провел на опросах и в лагере он много думал. Он думал о войне, о людях, жизнях и семьях, и теперь, пока он слушал о результатах этой ужасной войны, изнутри его начало глодать непонятное, но ужасно неприятное чувство, а в уголках глаз защипало. Владек, заметив это, нахмурился, закрыл газету и отложил ее в сторону. - Прости. В этих газетах не пишут ничего хорошего,- он зажмурился, представив, что мог чувствовать немец, а затем обхватил его ладонь тонкими пальцами и легонько сжал,- Все гораздо лучше. Мы уже отстраиваем все и работаем, чтобы все было хорошо. Ты только выздоравливай, и тоже увидишь, как прекрасно может тут быть! Вильм улыбнулся и кивнул, а затем сжал пальцы Шпильмана в своей руке. Так они и просидели оставшиеся полчаса- держа друг друга за руку и обмениваясь теплыми, успокаивающими взглядами. Когда медсестра вошла и сообщила, что время приема закончилось, Владек молча встал, подошел к двери, но возле самого порога развернулся, посмотрел в глаза Вильгельма и широко улыбнулся, и только потом вышел за порог. Они часто встречались вот так. В стенах больницы пролетело лето, начало холодать, медсестры достали теплые стеганые одеяла и начали обклеивать окна мелкими обрывками газет. Сентябрь уже подходил к концу, когда в ту же тринадцатую палату, где проживал последние три месяца пациент Генрих Вуйчик, уже поправившийся, своим блеском в глазах и задорной улыбкой заставляющий улыбаться персонал, ворвался Владислав с сумкой в руках и сообщением, что Генрих выписан и сейчас они едут в его, Владислава Шпильмана квартиру. Та самая медсестра, все эти месяцы ухаживающая за мужчиной, возмущенно ворчала. - Он еще слишком слаб! Ему надо еще подлечиться! Но невооруженным взглядом было заметно, что Вильгельм абсолютно здоров, откормлен и готов покинуть эти стены. Пришлось даже прибегнуть к помощи лечащего врача, чтобы милая женщина, еще немного поворчав, таки отпустила любимого пациента, предварительно наградив пакетом, наполненным пирожками с яблоками и вишней. Двое вышли из больницы, счастливо улыбаясь и щурясь, глядели на сияющее сентябрьское солнце и думали о том, что впереди будет еще больше солнца. Возле входа стояла черная машина с Ледницким за рулем. Заметив Вильгельма, мужчина усмехнулся и кивнул в сторону заднего сиденья. - Забирайтесь, голубки. Покрасневший Владек что-то пробормотал ему в ответ на польском. Вильгельм, уже привыкший к звучанию польской речи, только улыбнулся и залез в машину. Пианист уселся рядом с ним, периодически о чем-то переговариваясь со старым другом. Они оказались на месте уже через час, может даже меньше. Зигмунд помахал своему другу, пожелал удачи обоим, а затем уехал по своим делам. Владек и Вильм остались одни. Целый день они вдвоем устраивали все так, чтобы в старенькой полупустой квартирке Шпильмана могли спокойно расположиться два человека, мыли, двигали, и так вымотались, что под конец дня Владек, вышежший с кухни и собирающийся позвать Вильма к ужину, застал того в единственной во всей квартире кровати, укутавшегося в одеяло и мирно посапывающего. Шпильман улыбнулся и спокойно вздохнул, умиляясь такой идиллии. Осторожно он подошел к спящему Вильгельму. Тонкие музыкальные пальцы осторожными нежными движениями убрали волосы со лба. Вдруг запястье пианиста попало в плен чьих-то сильных пальцев. Владислав посмотрел в испуганные глаза Вильма и погладил его по голове. - Все хорошо, тут только мы,- тихо мурлыкал пианист, нежно улыбаясь, за что получил такую же улыбку в ответ. - Прости, это все кошмары... Владек присел рядом с немцем на кровати и уставился в стену, мечтательно улыбаясь и продолжая гладить Вильгельма по светлым волосам. Впереди у них была целая жизнь, наполненная солнечными днями, уборкой по воскресеньям, вечерним посиделкам за фортепиано и таким моментами, полными взаимопонимания и покоя. Впереди у них был целый мир.