Тот день

Почему-то я мало помню о том дне. Помню, как в её пальцах дымилась сигарета. Помню тощую белую руку, угловатую, неловко подёргивающуюся на её груди; помню облупившееся кольцо с какой-то стекляшкой. Длинные сухие пальцы тянулись к потрёпанному воротничку её застиранного платья, единственного в её шкафу, пригодного для волнующих встреч. Помню, как она жадно хватала обветренными губами изнасилованную сигарету, как щурилась на солнце, как по-детски игриво, но с неизменно напряжённой спиной, медленно выпускала изо рта серый дым. Он окутывал её нервно дрожащую фигуру колючим шлейфом, и в сером дыму её кожа отливала синим; тусклые колючие волосы, забранные назад, открывали круглый блестящий лоб. Я помню пустую серую комнату на двенадцатом этаже, помню острую тишину холодных стен и болезненные стоны города из-за раскрытого окна. За стеклом - такие же ледяные бетонные коробки, как и наша, та, в которой мы сейчас наедине. Горящее солнце ровной алой полоской перерезало девичье горло, а потом вялой оранжевой струйкой стекало в её серый лифчик. Помню, что было невероятно холодно от разгулявшегося по комнате ветра; моё тело дрожало, и я обнимала свои голые плечи руками, а ещё я слышала, как, привалившись к противоположной стене крошечной комнаты, она стучит своими коленками друг о дружку, но окно закрывать не хотелось. Почему-то я была в восторге от яростно рвущейся с карниза занавески, отделявшей её от меня. Мы не говорили, а может, из моей памяти просто стёрлись слова. Она не отнимала от рта сигареты, а я жевала нижнюю губу. В любом случае, если и была какая-то беседа, то она была пустой и бессмысленной, не стоила того, чтобы её запоминали. Странно, что я помню, как шуршало её платье, как грохотал трамвай где-то в провальной пустоте, как скрипел пыльный паркет под её истоптанными туфлями, как была мерзка на вкус моя дешёвая помада, но не помню, говорили ли мы с ней. Не помню её голоса, будто бы никогда его и не слышала. Хотя я точно помню, что она называла своё имя - А., и точно - не в этой комнате. Когда же мы встречались раньше? Кто нас познакомил? Как мы оказались в этой комнате? Всё это растаяло, почему-то моё подсознание посчитало это ненужным. Но зачем-то я помню даже мелкие цветочки на её платье, то, что её туфли были белыми, а ногти - искусанными. Помню, как сигаретный дым переплетался с оконным кружевом, вместе с ветром кружил по комнате, нерешительно заползал ей под юбку и хватал меня за дрожащие запястья. Он растянулся от одной стены до другой, касаясь и меня, и её; и эта иллюзорная нить, связавшая нас, натянулась стальной проволокой. А. что-то говорила, я точно помню шевеление её губ за метающемся кружевом занавески. На её губах плясала кружевная тень, их тянуло в нервной улыбке, их касалась горькая сигарета с расплывшимся следом красной помады. Касалась нежно, потом грубо чиркнула по нижней губе, потом, как будто испугавшись, осторожно коснулась снова и замерла, оставляя на них привкус воска. А. постоянно облизывала губы и тут же тянулась к сигарете, тянула в себя дым шумно и жадно, как будто хотела выпить душу из мертвого клочка бумаги. Солнечная полоска мучительно медленно ползла по угловатому телу А., пересчитывая складки её платья и обжигая её белое бедро. Пятипалая, она лизнула её коленку, после чего взметнула вверх, зашуршала старой тканью и обвилась вокруг талии, кровавым пятном расплывшись на боку. Такая же горячая, как и раскрасневшаяся кожа А., такая же красная и дрожащая, она тянулась вниз, к самым лодыжкам А., где умерла в моей сиреневой тени, расплывшейся на пыльном полу. Где-то вверху гудел самолёт, солнце блеснуло в окне напротив, залитая красным теплом А. дерганно выдохнула и выбросила докуренный бычок в окно. Ворвавшийся в комнату ветер забросил его обратно к её ногам, и А., сгорбившись, затоптала его носком своей туфли. Сильный порыв ветра всколыхнул платье А. и дернул меня за волосы. Сильно защипал мой расцарапанный локоть, сознание заползло куда-то вниз, голова так закружилась, что мне захотелось повалиться на холодный пол, изваляться в пыли, выпачкать в нём свое тело. Но я помню себя прижатой к стене и смотрящей на А., пытавшейся поджечь новую сигарету. Уронила зажигалку, не справилась с дрожью. А потом зажигалка куда-то делась, она просто исчезла с голого пола, покрытого взбитой пылью, а пыль взметнулась вверх и закружилась в воздухе сизыми хлопьями. Залитая солнцем А. мешала красный с сиреневым, моя тень, ползущая по потолку, осыпалась на пол искрами; своим лицом я чувствовала жар её живота, и его дрожь, и тянущий запах чего-то душного, наверное, дыма. Я вжималась лицом в её потную кожу и дышала, дышала... Но нет, этого определённо не было. Я же помню, как приросла лопатками к горячей стене, как по ней стекали тяжёлые капли полупрозрачной слизи. Мои ладони мешались с серой известкой, и тонули в них, и от них пахло сигаретами и чем-то ещё. Обнажённая тишина отделилась от шума далёкого грохота, она была такой осязаемой, такой глубокой, что её створки, казалось, можно раздвинуть, можно нырнуть на самую её глубину и не достать дна. И я нырнула. Я никогда не знала, как это делается, и возможно ли такое - нырять в тишину. Но этот прыжок в неизвестность, - а неизвестность ли? - тянул меня за волосы к самому центру этой пропасти. Холодный и горячий, с запахом дыма, воздух мешается в моей груди, и хочется выдохнуть, но не хватает силы, и не даёт сумасшедшее сердцебиение, и грудь теснит стальной захват. И дёргающийся сгусток чувств, ощущая жар в животе и холод в спине, - это я и не я одновременно. Я как будто чувствую, но не вижу. Вижу то, что не чувствую и чувствовать не хочу. Дребезг разбитого стекла, но ни одного осколка вокруг. И кружево занавески всё также рвётся со своего карниза, скрывая за собой фигуру А.. Я не могу оторваться от стены: кажется, что если оторвусь, я упаду и провалюсь под пол, где и умру, заваленная плитами бетона. Я не могула не сказать об этом А., а она не могла не посмеяться. Это элементарная вежливость. А. сползла на пол и потянулась за откинутым в сторону вывернутым платьем, демонстрирующим дыру в подкладке; солнце озолотило его и мои покрытые ссадинами колени. Она снова шевелила губами, отводила взгляд. Нашла спички. Запахло дымом и меня сильно затошнило. Помню, что спускалась на лифте, считая ступени. Их было двести восемнадцать. Я плакала, было очень больно. Даже не из-за расцарапанного локтя, не из-за разбитых в кровь колен, и не из-за искусанных губ. Глубоко в груди болела раненная я - одна из множества других "я", - усыпанная пылью и пропахшая чужими сигаретами. Моя иллюзия, ворвавшись в жизнь, громко треснула и разбилась в дребезги, и я теперь волочу за собой осколки. В одной из бесконечных многоэтажек этого огромного города я подарила другому человеку ту часть себя, которая, возможно, останется запертой на лестничной площадке двенадцатого этажа. Я знаю, почему я мало помню о том дне. Потому что не захотела забирать с собой воспоминания, не захотела больше слышать голос А. в своей голове. Лучше пусть у неё не будет голоса, чем она снова повторит мне то, что она сказала тогда. Это было две недели назад. Странно, что в них уместилось целых три года. Я не помню адреса. Главное, что я помню город. Это было в Санкт-Петербурге. В единственный солнечный день того лета.