Не бойся темноты

      Тринадцать лет — срок, достаточный, чтобы стереть границу между воспоминанием и вымыслом. Билл Денбро почти убедил себя, что темнота под Дерри была всего лишь метафорой, болезненной фантазией одинокого подростка. Со временем ужас стал расплываться, как чернильное пятно на промокашке. Сначала стерлись лица — не лица монстров, а лица друзей. Потом детали договора, заключенного в пустошах. Осталось лишь смутное, стыдливое ощущение чего-то постыдного и сумасшедшего, что лучше держать под замком. Дворники монотонно вычерчивали полукруги на запотевшем стекле, а за окном машины похоронного кортежа плыли знакомые до тошноты улицы. Дерри встретил его тем же давящим безразличием. Отец был мертв, а вместе с ним, казалось, умерла и последняя связь Билла с этим городом.       Парень помнил, как уезжал отсюда в сентябре шестьдесят второго. Не с триумфом, а с бегством. Поезд отошел от перрона, и парень, не оборачиваясь, дал себе слово: никогда. Никогда не возвращаться, но не помнил — почему. Дерри остался позади, как страшный сон, который с рассветом должно было развеять яркое солнце будущего. Он ехал в Нью-Йорк с чемоданом, набитым рукописями, и с уверенностью, что настоящая жизнь начинается только сейчас, за пределами этой проклятой географии. Однако настоящая жизнь упорно не желала начинаться. Вспоминалась первая квартира в Бруклине — одна комната с видом на кирпичную стену, где по ночам слышался гул метро. Билл писал рассказы, в которых Дерри был лишь мрачным фоном, а монстры имели человеческие лица. Издатели возвращали рукописи с вежливыми, убийственными отказами: «Слишком мрачно», «Не в текущей повестке», «Персонажи недостаточно проработаны». С каждым годом ему становилось все труднее писать. Память о том времени превращалась в набор клише: борьба добра и зла, детские страхи и так далее. Настоящий вкус страха, липкий и металлический, выветрился. Мужчина забыл чей-то страшный голос — не пародийное «Бип-бип, Ричи!», а шепот, что проникал прямо в кости. Забыл, как умер Джорджи, как пах тот день, день его гибели — мокрый асфальт и весенний ветер. Мужчина менял работу: был официантом, ночным сторожем, грузчиком. Каждая смена стирала его чуть сильнее, а в щелях между скудным сном и усталостью просачивалось старое, знакомое чувство — чувство, что за его спиной стоит кто-то, кто наблюдает и тихо смеется. Но теперь он списывал это на невроз, на последствия бедности и профессиональной неустроенности.       Денбро пытался строить отношения. Была Линда, студентка-художница с ясными глазами, которая говорила, что любит его меланхолию. Они прожили вместе почти два года. Он даже попытался рассказать ей свою историю — не все, конечно, только обрывки. О городе, который словно проваливался под землю; о друзьях, с которыми он пережил нечто ужасное. Однако слова ложились на язык пустыми, лишенными былой эмоциональной силы. Рассказ был уже не о своем опыте, а о его бледной тени. Девушка слушала, гладила его по руке, а потом предложила сходить к психотерапевту: «Это детская травма, Билл. Тебе нужно проработать ее». Тогда он отдалился, в его тишине она стала видеть не глубину, а пустоту. Они расстались тихо, как и жили. После Линды была Сьюзен, потом Джейн. Шаблон повторялся: сближение, попытка быть нормальным, неизбежный провал в ту пропасть, что зияла внутри него. Он был писателем, который не мог написать правду, и любовником, который не мог полюбить по-настоящему, потому что самая важная часть его сердца навсегда осталась в канализации Дерри, завороженная взглядом из темноты. Но теперь он и этого не помнил ясно. Просто чувствовал себя сломанным.       И вот мужчина снова здесь, не шестнадцатилетний подросток, а взрослый двадцати девяти летний мужчина. Похороны прошли быстро, под моросящим дождем. Люди в черном жали ему руку, говорили банальные слова утешения. Билл кивал, глядя поверх их голов на серое небо. Он выполнил долг, теперь можно было ехать обратно в свою пустую нью-йоркскую жизнь, которая уже не казалась ему побегом, а была просто другой формой тюрьмы.       Денбро сел в свой старенький автомобиль и поехал по трассе. Мысли путались: он видел отца в гробу, лица родственников казались скучными, а его собственное отражение в зеркале заднего вида выглядело усталым и чужим. Эта рассеянность и погруженность в мучительные раздумья стали причиной аварии. На скользком после дождя повороте он не справился с управлением. Машину занесло, и она с грохотом перевернулась в кювет, ударившись о старый дуб. Сознание возвращалось к Биллу волнами. Сначала — оглушительная тишина, прерываемая треском остывающего металла. Потом — тупая боль в виске. Мужчина был пристегнут, и это, вероятно, спасло ему жизнь. Сквозь разбитое лобовое стекло он видел перевернутый мир: колеса машины, мокрую траву и тусклое небо Дерри. В этот миг, в кровавом хаосе аварии, когда разум был оголен до примитивного инстинкта выживания, из глубин памяти вырвалась волна чистого, недетского ужаса. Он вспомнил все. Не как историю, а как живое, дышащее переживание. Запах канализации, убийства, дурацкий ритуал и его. Ту самую боль, пронзившую его тогда, в день его исчезновения. Это был не просто страх потери, но острое чувство одиночества. В тот вечер прогремел, словно гром, мощный, животный крик души — удар такой силы, что тот, казалось, прошел сквозь него и ушел в саму землю. Импульс. Сигнал.       Очнулся мужчина уже в больнице Дерри. Легкое сотрясение, пара швов. Физически он был почти в порядке, но что-то внутри сломалось окончательно. Стена забвения рухнула. Он снова был тем мальчиком, который помнил правду.       На следующий день, выписавшись из больницы, мужчина сидел в баре «The Falcon». Рука дрожала, когда он подносил стакан с виски. Билл не сразу почувствовал чье-то приближение. Сначала — только запах: лаванда и мятный табак, как будто кто-то вышел из старого фильма 60-х. Потом — тень на полу. Длинная, уверенная. Затем — голос, тихий, как шелест страниц в библиотеке: — Место свободно? — человек, стоящий возле него, был высокий, с волнистыми светло-каштановыми волосами, слегка седеющими у висков. Глаза — серые, как туман над болотом. Билл кивнул, ничего не сказав.       Незнакомый человек присел. Не вплотную, но и не на расстоянии. Казалось, он безошибочно определил оптимальную дистанцию, балансируя между защищенностью и открытостью: — Вы здесь часто бываете? — спросил мужчина, заказывая виски. — Иногда, — ответил Билл. — Вы тоже? — Я только приехал. — В Дерри? — Уильям выгнул бровь. — Да, — незнакомец быстро опустошил бокал и попросил повторить. — Необычное место для отдыха. — Дерри притягивает тех, кто потерялся, — ответил незнакомец, глядя Биллу в глаза. Взгляд был пронзительным, изучающим, будто сканировал самую душу. — Или тех, кто что-то забыл.       Билл вздрогнул. Слова прозвучали странно уместно, словно ключ к давно забытому замку. Он ощутил, как по спине пробегает холодок, смешанный с болезненным узнаванием. — Вы меня знаете? — спросил Билл, стараясь сохранить спокойствие.       Незнакомец улыбнулся, и эта улыбка показалась Биллу неестественной, натянутой: — Мы все друг друга знаем, Билл. В Дерри все связано. В этом городке давно забытые лица рано или поздно проявляются вновь.       За их спинами заиграла старая пластинка, надрывно выводя мелодию о потерянной любви. Билл сглотнул, чувствуя, как сердце колотится в груди, словно птица в клетке. Он смотрел в серые глаза напротив, пытаясь прочесть в них хоть что-то, кроме пугающей пустоты. — Что вам нужно? — спросил Денбро. Голос предательски дрогнул. — Всего лишь напомнить, — ответил незнакомец, — напомнить о том, что ты знаешь, но боишься вспомнить. О том, что похоронено под этим городом. Обязательства никто не отменял, Билл.       Билл отвернулся, глядя в окно. На улице стемнело, фонари бросали на мокрый асфальт дрожащие блики. Мужчина чувствовал на себе взгляд незнакомца — давящий, гипнотический. — Я ничего не помню, — пробормотал Уильям, — я был ребенком. — Ложь, — голос был тихим, но в нем звучала сталь, — ты помнишь все, Билли. И скоро вспомнишь даже то, что предпочитаешь забыть навсегда.       Незнакомец отпил виски, не отрывая взгляда от Денбро. Сейчас этот взгляд казался Биллу знакомым до ужаса. В нем читалось нечто древнее, нечеловеческое. Что-то, что он видел в кошмарах. Денбро вскочил, опрокинув стакан, и звук разбившегося стекла остался незамеченным. Он выбежал из бара в ночную сырость Дерри. Он помчался, не разбирая дороги, прочь от этих холодных глаз, от этого голоса, от воспоминаний, вновь настигших его. Однако он осознавал, что это лишь начало. Дерри уже держит его в своей власти.       Уильям бежал, задыхаясь, сквозь липкий туман, прочь от бара «The Falcon», прочь от правды, которая настигла его, словно кошмар из детства. Ноги несли его по знакомым улицам, превратившимся в лабиринт страха. Каждый переулок казался ловушкой, каждый шорох — предвестником неминуемой встречи. Он не знал, куда бежать, от кого — скорее, от чего: от древнего зла, что дремало под городом; от клятвы, данной им когда-то; от воспоминаний, которые словно черви, пожирали его изнутри. Остановился, только когда достиг пустоши. То самое место, залитое лунным светом, где совершил призыв существа, которое кошмарило Дерри, да и его в последствии. Город молчал, но в этой тишине слышен был шепот. Чей-то голос, знакомый до боли, звал его по имени. Денбро обернулся. В темноте, между деревьями, промелькнула тень. Билли знал, кто там стоит. Мужчина из бара, воплощение древнего зла, ждало его, но теперь Денбро не боялся. В его глазах отражался не страх, а твердая решимость. Он больше не прятался от прошлого.       Ветви деревьев сплелись над головой, образуя свод, похожий на готический собор. Лунный свет проникал сквозь этот свод, рисуя причудливые узоры на земле. Тень, отделившаяся от ствола дерева, приняла очертания человека. Высокий, с глазами, горящими нечеловеческим огнем. — Я скучал, Билли, — промурлыкал Пеннивайз и грациозной кошкой начал медленно приближаться.       Мужчина молчал, пристально глядя на Пеннивайза. Воспоминания нахлынули на него волной: страх, ненависть, смущение, нежность и что-то еще, что он пока не мог определить. Клоун, казалось, поглощал эти чувства каждой клеткой своего тела. Пеннивайз сократил дистанцию, вглядываясь в глаза напротив, словно что-то выискивая. Коснулся щеки Денбро, добиваясь зрительного контакта. Атмосфера накалилась до предела, и первым не выдержал Билл, двинулся вперед, прижимаясь к таким родным губам. От чего клоун расплылся в улыбке и жадно впился в податливые губы. Их встреча была подобна столкновению двух поездов, чьи маршруты никогда не должны были пересекаться, но роковое стечение обстоятельств сделало это неизбежным.       Плоть и дух будто говорили на одном языке — язык доверия и принятия, где запретное перестает быть запретным. Прохладный ветер вскользь прошелся по коже, но он не остудил пламя внутри: оно разгоралось воспоминаниями, обещаниями и навсегда запечатленными в памяти моментами, когда они могли быть ближе, чем теперь. Поцелуй стал более настойчивым, но не спешил разрушить границы — Пеннивайз искал, нашел и снова подтвердил источники желания. Не только физическое притяжение, а сложное переплетение прошлого и настоящего. Звуки ночи приглушались, оставляя лишь шум дыхания и тихий шорох ткани. В этом моменте не было ни угроз, ни принуждения — был только единый ритм двух сердец, которые нашли друг друга и не хотели отпускать. Руки искали точки соприкосновения: тепло ладоней на щеке, легкое сжатие запястья — все это удерживало от ухода или освобождения. Вдыхая друг друга, они словно прошли через прохладу памяти к теплу настоящего момента. Облака над мостом проплывали быстро, и луна, выглядывая из-за них, подчеркивала каждую тень на лицах, превращая ночь в страну, где невозможное становится возможным.       Они остались в тишине, позволяя ночи завершить свой танец вокруг них. Пеннивайз мягко убрал прядь со лба Билла и взглянул тому в глаза так, будто искал разрешение на еще одно обещание. Тонкая искра доверия мигнула между ними, и дыхание стало ровнее, глубже. Руки нашли друг друга снова, пальцы переплелись, словно корабли на одной волне после долгого похода. — Я тоже скучал, Вайз.