Стопроцентная тьма

*** Ломать других людей, наблюдать за тем, как они падают на самое дно и рыдают, захлебываясь слезами — очень увлекательное зрелище. Но порой тот, кто ломает, может сам оказаться сломлен. Необходимо всегда помнить, что и тебя самого есть кому или чему сломить. Если же ты забудешь об этом — то ничто тебя уже не спасет от падения. Щелчок пальцев — и ломаются со звонким хрустом чужие кости, принципы и жизни. Ты должен быть готов, что в любой момент с точно таким же хрустом сломается и твоя жизнь. Ты обязан быть готов, денно и нощно, всегда, что однажды твоя жизнь может разбиться на сотни маленьких осколков. Ты будешь собирать их, пачкая кровью из своих ран; и может быть, тебе повезет и кто-нибудь поможет тебе их собрать. Забинтует раны, поможет подняться. Хотя, учитывая, что ты щелчком пальцев дробишь чужие судьбы — это вряд ли. Но если все же чудо случится — ты уже этого человека не отпустишь. Может, ты сломаешь его. Может, он сломает окончательно тебя. Нечаянно, непроизвольно, ненарочно. Но ты точно уже не останешься один. *** Это началось после случайного удара по голове. Просто кто-то из первогодок совершенно случайно заехал ему по голове мячом, такое сплошь и рядом случается. Ханамия рявкнул на перепуганного бедолагу и продолжил заниматься своими делами. Ведь ни сотрясения, ни даже шишки не было. Так чего беспокоиться? А черные мушки перед глазами по утрам списывались на бессонницу и переутомление. Расфокусировка зрения — это тоже переутомление, и еще не стоило все-таки смотреть сериалы до полуночи в кромешной темноте. А так — все же хорошо, верно? Нехорошо стало после матча с Сейрин. От Киеши Теппея сводило зубы, ломало все нутро и пальцы сами складывались в кулак. Так хотелось вцепиться в зубами в горло, чтобы эта долбанная улыбка перестала освещать собой весь зал. Чтобы расчудесный, мать его, Киеши Теппей, познал боль и отчаяние, чтобы сломанной куклой валялся у ног, чтобы не смог больше встать. Чтобы начал ненавидеть и воспринимать всерьез. Даже после стольких ударов — почему в твоем взгляде нет ненависти? Ты смотришь устало, серьезно, раздраженно, иногда даже тепло. Но никогда — с ненавистью и презрением. Ты будто не расцениваешь все, что Ханамия Макото для тебя уготовил с ядовитой ухмылкой, за угрозу или поведение врага. Ты словно принимаешь Ханамию Макото как должное. Как стихийное бедствие. Никто на самом деле не может ненавидеть тайфун или ураган. Ими даже восхищаются, и разрушительную силу их воспринимают как должное. Даже когда Ханамия Макото ранил твоих друзей… Ты встал щитом, но не оружием. А мог бы ведь, мог бы ранить в ответ. Но не стал. И для Ханамии Макото это похуже ножа в спину. Это то, что выламывало его изнутри, заставляя задыхаться от ярости. Разломать, разбить, растереть в пыль! Не тело, а душу, саму суть, то, что заставляет так тепло улыбаться. Не вышло. И весь в синяках и ссадинах, смеющийся Киеши Теппей уходил прочь, поддерживаемый своими друзьями. А за его спиной в тени оставался побежденный Ханамия Макото. Глаза укрывала туманная пелена бешенства, а за спиной тихо и сдержанно рычала команда, которую проигрыш привел в режим: «уничтожить Сейрин!». И методы уже не важны. Растоптать, раздавить… Почему он в последний момент их остановил? Не из жалости, что вы. Это порыв благоразумия, не более. Ведь им не нужны проблемы с законом, верно? А они будут, ведь без него Кирисаки Дайичи не умеют скрывать свои фолы. Не умеют качественно заметать следы, что поделать. А сам Ханамия Макото не сумеет им помочь. Потому что туманная пелена никуда не исчезает, а с каждым днем становится все гуще. Все расплывается, размывается, уже не выходит сфокусировать зрение. Пальцы комкают одежду, зубы сжаты плотно, чтобы не выпустить наружу крик. Снова ломает, но на этот раз Киеши тут ни при чем. Ханамия Макото слепнет. С каждым днем. С каждым часом. Врачи разводят руками: слепота вызвана ударом по голове, увы — необратима. До стопроцентной слепоты остались считанные недели, и лучше бы потратить их на то, чтобы приготовиться к жизни в кромешной темноте. Едва хватает сил, чтобы признаться самому себе: страшно. До безумия, до прокусанной губы. Макото впивается зубами в свои запястья, глухо стонет. Страшно. Его ждет беспомощный, бессильный, холодный мир, полный тьмы. Вокруг будет светить солнце или лить дождь, будут плакать и смеяться люди, будут жить и умирать — а он больше ничего не увидит. Абсолютно ничего. Он может услышать. Может почувствовать, дотронувшись. Но он не увидит, если кто-то захочет его ударить. Он не увидит чужой реакции на свои слова. Ханамия Макото больше ничего и никогда не увидит. Можно развивать мистическое шестое чувство, можно развить свой слух, но это не заменит бьющего в глаза солнца, яркого неба, разнообразия чужих эмоций и блеска слез в глазах напротив. Макото загоняет внутрь всю боль и весь свой страх. Он давно живет один, и не собирается возвращаться к родителям даже когда полностью ослепнет. Он старается обустроить свою квартиру как можно более лаконично и безопасно — когда Макото ослепнет, ему нужно будет жить в мире, где он будет знать каждый сантиметр, каждую деталь. Он готовиться, с трепетом завязывая глаза; учиться готовить и убирать без зрения, ходить за покупками, пряча под черными очками зажмуренные глаза. Он переводится на домашнее обучение, ему нужно как-то получить аттестат досрочно. Пройти целый третий год обучения за месяц — нереально, но вот второй — вполне. А там… Шрифт Браиля и специальная комиссия, которая примет у него экзамены. Думать о будущем не хотелось, это было невыносимо. Макото твердил себе, как мантру, каждое утро: «Я справлюсь. Я сильный. Я выживу. Я все выдержу». Он твердил, что сможет привыкнуть, что все можно пережить, перебороть, что и слепые люди могут жить в социуме полноценной и интересной жизнью. Черт возьми, у него отнимали огромный кусок его жизни, его мира, лишали самого важного! Макото просто не мог это перебороть. Он загонял внутрь, подавлял, но эти боль и ярость все равно вырывались наружу — нервным жестом, яростным оскалом, прикушенной губой, резким окриком. Самое удивительное, что один он не остался. Команда его поддерживала. И, кажется, все еще считала если не полноценным капитаном, то лидером, которого они уважали и за которым до сих пор были готовы идти — точно. Ханамия обзывал их сентиментальными и пафосными придурками, когда они приходили к нему, но от этого становилось чуточку легче. Самую малость, но все же. Внезапно объявился Имаеши Шоичи. Семпаем Ханамия его уже не считал, товарищем — тем более, потому в первый визит Имаеши неэлегантно и банально послали. Но Шоичи умел быть настойчивым, незаметно начиная помогать. Сходить за продуктами, проводить в больницу и встретить после выматывающей недели стационара. Найти специальные курсы, обучающие шрифту Браиля. Находить множество аудиокурсов для слепых. Вслух расписывать, как можно было бы устроиться в жизни, не имея зрения. Ханамия не был готов признать благодарность. Впрочем, она Имаеши и не нужна была. О Сейрин и о Киеши Ханамия не думал. Ему было откровенно не до того, чтобы ломать людей или думать о чем-то подобном. И уж тем более не до размышлений о ненависти к Киеши. Ему хоть бы себя сейчас собрать из осколков. И удержать эти осколки, не давая сознанию разлететься вдребезги. *** Имаеши ждал Ханамию в холле больницы, негромко напевая под нос. Обилие людей вокруг его несколько раздражало, но когда он представлял, как все эти люди должны были раздражать Ханамию, раздражение моментально проходило. И нет, это было вовсе не злорадство. И не жалость — Имаеши вполне отдавал отчет, что любой намек на жалость будет встречен очень отрицательно. Даже лишенный зрения Ханамия оставался крайне чувствительным. Он очень остро ощущал каждый направленный на него взгляд, каждую эмоцию. И чтобы сам Ханамия не думал — Имаеши был твердо уверен, что его бывший кохай сумеет выжить в мире без зрения. Иногда его одолевало болезненное, ненормальное любопытство — а как это, жить без зрения? Жить в кромешной темноте, в абсолютной тьме. Ни единого луча света, ни единого цвета — только чернота. Он пробовал ходить с закрытыми глазами, но быстро терялся и открывал их. Даже его знаменитый прищур никак не влиял на остроту зрения. Так что это было не то, совсем не то, ведь он прекрасно знал, что в любой момент может увидеть. Он зрячий. А Ханамия Макото, как бы широко не распахивал глаза — не увидит ничего. — Имаеши Шоичи?! Пораженный возглас сбил Имаеши с мысли, и он досадливо поморщился. Кого там черти… Сейрин? Что они тут забыли? Практически в полном составе: Айда Рико, Хьюга Джунпей, Кагами и Куроко, Изуки, Коганей, Митобе, первогодки, чьи имена он так и не удосужился запомнить, и Киеши Теппей. Имаеши широко улыбнулся. Как интересно! Реакция Сейрин на ослепшего Макото обещала быть весьма и весьма интересной. Имаеши широко улыбнулся. Особенно реакция Киеши Теппея. Как он отреагирует на своего врага, ослепшего, ослабшего, такого уязвимого? Может, это сподвигнет его хотя бы поговорить с Макото? Честно говоря, Имаеши не знал, что у людей вокруг с глазами. Вроде очки носит он, а на самом деле окулист плачет по всем, кроме него. Между Ханамией и Киеши искрило так, что оголенный провод схватить голыми руками окажется как бы не безопаснее, чем встать между ними. И никто, даже сами Ханамия и Киеши этого не видят! Имаеши жадно посмотрел на Киеши. Если он попытается сблизиться с Макото… Если хотя бы допустит такую возможность и поговорит с ним… Возможно, Макото наконец-то сорвется. Возможно, ему станет легче. Имаеши отлично видел, что за привычной маской из язвительности и превосходства копится напряжение. Боль, ярость, отчаяние нарастали лавиной. И однажды они прорвут броню Ханамии, погребая под собой остатки его воли. Нужен был срыв, который позволит очистить душу от всей этой боли. И Киеши мог бы стать тем, кто спровоцирует этот срыв и самое главное — сумеет не дать Макото скатиться обратно в это же состояние. Кто сумеет не ранить сильнее. Но… не здесь. Не сейчас. Это слишком личное. Имаеши хитро сощурился. — Всего лишь жду друга. У него сейчас контрольная проверка зрения. — А-а, — Рико озадаченно заморгала. — В смысле? — Он ослеп от удара по голове, бедолага, — Имаеши покачал головой. Затем шустро вытащил из кармана куртки небольшой блокнот, набросал в нем небольшой, карманной ручкой адрес Макото. Вырвал страничку, сложил вдвое. Быстро, пока никто не опомнился и не начал задавать лишних вопросов, сунул в руки Киеши. — Если что, то мой друг живет вот по этому адресу. Он не будет тебе рад, но думаю, вам стоит встретиться. — Что?.. О чем ты?.. — О, Макото! Тебя уже отпустили? — Имаеши повернулся в сторону, продолжая отслеживать краем глаза Сейрин. Удовлетворенно усмехнулся. Определенно, эти выражения лиц стоили того, чтобы их увидеть. А желательно — еще и сфотографировать. Ханамию вела медсестра под локоть — и по напряженно выпрямленной спине Имаеши понимал, с каким трудом Макото сдерживался, чтобы не вырвать руку и не попытаться идти самостоятельно. Но, несмотря на трость в другой руке, Ханамия все еще не привык передвигаться без зрения по незнакомой ему территории. Так что в больницах он усмирял свою гордость. Киеши Теппей рвано выдохнул и судорожно вдохнул, словно воздух для него вдруг стал вязким, как кисель. Имаеши понимающе улыбнулся. Видимо, глаза Ханамии — широко распахнутые, подернутые едва заметной пеленой, смотрящие в одну точку — слишком выбивали центрового Сейрин из равновесия. Или это заслуга несколько болезненного вида — круги под глазами, бледность, обкусанные губы? Или трости, которой Ханамия осторожно, на пробу простукивал пол вокруг себя? Имаеши быстро поднес палец к губам, призывая Сейрин к молчанию. Не нужны сейчас их бестолковые реплики. — Да, нагрузили кучей бесполезных рекомендаций и отпустили домой, — Макото презрительно фыркнул. Медсестра, посчитавшая, что раз тут есть друг пациента, то она уже не нужна, отпустила Ханамию и ушла по своим делам. Макото с едва заметным вздохом облегчения распрямил руку, ощупывая вокруг себя пространство. Медленно подошел ближе. Неуверенными, осторожными движениями. Мир вокруг наполнен опасностями — как же сложно двигаться в кромешной темноте. Не зная, что тебя встретит — дружеская поддержка или болезненный тычок. Ты впервые видишь своего противника таким? Это выбивает почву из-под ног. Такой… такой уязвимый. Болезненно-ранимый. И все еще опасный, ты осознаешь это интуитивно. Так раненный зверь становится в два раза опаснее здорового. Но куда сильнее непривычно скованных движений тебя заворожили глаза. Широко раскрытые, словно он пытается что-то все-таки увидеть. Без привычного злого огня, пустые, незнакомые. И выражение лица от этого становится другим — ты такого у него еще не видел, настолько напряженного, настороженного; страшно сказать, словно он испуган. Тебя манит. Влечет эта странная, опасная хрупкость. Для тебя это впервые, и ты не знаешь, что с этим делать, лишь комкаешь в ладони листок с адресом. — И что, когда тебе опять сюда? — Имаеши не пытается подхватить Макото под руку. Знает: в таком случае Ханамия не станет сдерживать свой нрав. — Уже никогда, — Ханамия язвительно усмехнулся. — Врач заключил, что моя слепота уже не прогрессирует, дойдя до предела. Стопроцентная слепота. Вылечить не могут, наблюдать нет смысла… Так что теперь буду выживать уже без идиотских больниц. — Ясно, — протянул Шоичи, незаметно скашивая взгляд на Сейрин. Те выглядели до сих пор настолько шокированными, что злорадную усмешку сдержать удалось только чудом. — Ну, зная тебя, Макото, думаю, ты справишься. — Ага… слушай, здесь еще кто-то есть? — Макото нахмурился, поворачивая голову в сторону Сейрин. — Конечно, — невозмутимо ответил Шоичи. — В холле больницы всегда кто-нибудь да есть. Пациенты, медперсонал. — Да, но… мне кажется, что на меня кто-то очень пристально смотрит. А может, это уже паранойя, — задумчиво ответил Ханамия, «посмотрев» точно на Киеши Теппея. У того стало такое лицо, что Шоичи всерьез забеспокоился. Как бы инфаркт у человека не случился. — Ладно, Макото, пойдем, а то в этой больнице просто ужасно людно. — Согласен, — хмыкнул тот. Коснулся лица пальцами. — Надо было все-таки взять очки. Мне почему-то неуютно, когда мои глаза открыты. — Купим новые, — миролюбиво кивнул Шоичи, аккуратно направляя Макото в обход Сейрин и не уточняя, что в припадке бешенства Ханамия сам разбил свои очки. Взгляд Киеши Теппея теперь сверлит им спины, и Ханамия зябко поводит плечами. Шоичи возносит хвалу ками, что Сейрин не проронили ни звука (даже удивительно, не так ли?). Бросив последний взгляд через плечо, он видит, что команда Сейрин по-прежнему в ступоре, а Киеши смотрит внимательно, остро, как человек, уже принявший решение. Имаеши Шоичи празднует победу, помогая Ханамии Макото спуститься с крутого крыльца и понимая, что вскоре спускаться с неудобных ступенек Макото будет помогать уже не он. *** Стопроцентная тьма. Макото стоял перед окном. Он помнил, что оно выходит на солнечную сторону и что в это время в него всегда бьют солнечные лучи, заливая все вокруг светом. Но перед глазами лишь тьма. Стопроцентная. Макото почему-то нравилось это слово, и он перекатывал его языком, произнося вслух, вертел в мыслях так и эдак. «Абсолютная» — звучит странно. «Полная» — комично. А вот «стопроцентная» — веско. И броско. Ханамия чувствует солнечное тепло, представляя, как солнце освещает все вокруг — и его самого. Отныне солнце для него — лишь источник тепла. Имаеши, гремевший чем-то на кухне, крикнул, что сходит в магазин. Ханамия не счел нужным отвечать, прислушиваясь к шуму, что издавал бывший семпай. Вот он одевается и обувается. Вот он берет ключи — звякнул брелок. Вот открывает дверь, почему-то задерживается на пару секунд. Затем аккуратно прикрывает входную дверь, и если прислушаться, то можно услышать, как он сбегает по лестнице. Обычно Имаеши ходит очень тихо, почти неслышно. Ханамия прекрасно это знает, ибо в средней школе у семпая была дурная привычка подкрадываться к нему со спины. Но сейчас Шоичи ступает громко, весомо, его шаги отлично слышно. Попутно он что-то напевает, проговаривает свои действия вполголоса, гремит, шуршит, шумит, звенит и брякает вещами. И в голове Макото выстраивается картинка его действий. Картинка мира. Ханамия никогда не скажет ему «спасибо». Никогда. Впрочем, семпаю его спасибо и не нужно особо. Он ведь и так все понимает. Без слов. Макото поднимает руку, подставляет солнечному теплу. Интересно, как он выглядит со стороны? Не жмурясь смотрит на солнце. Слепо поднимает руки. Глаза — по словам Имаеши, они почти не потеряли своего яркого цвета, не стали блеклыми, как у слепцов. Просто… пустые и смотрят в одну точку. Ханамия тогда и расколотил свои очки. Шумный выдох заставил его подпрыгнуть. — Кто здесь? — это не Имаеши. Совершенно точно, Ханамия отлично услышал, как он ушел. Но он задержался в дверях… Кого-то впустил? Кого? Вот оно. Снова это мерзкое чувство беспомощности. Захоти этот неизвестный что-то с ним сделать — он же даже воспротивиться не сможет! Он не увидит, не сумеет увернуться, избежать атаки. Ханамия закусил изнутри щеку, сдерживая себя. Он не будет кричать и умолять сказать хоть слово того неизвестного, кто так громко дышит. И как он не заметил шагов? — Это я. Киеши не стал мучить Макото, отозвавшись почти сразу. Видно было, что Ханамия на взводе, более того — он словно был напуган. Садистом Киеши никогда не был; к тому же вполне мог представить, каково это человеку без зрения, когда кто-то в его доме, кто-то неизвестный, кого он не увидит, но кто может сделать все, что угодно. — Это я, Киеши Теппей, — он сделал пару шагов к Ханамии. — Я понял, — выражение лица Ханамии стало напряженным, злым. Зато страх испарился, вернулся былой яд. Киеши встретил его почти с облегчением. — Откуда ты узнал мой адрес? — Имаеши дал. — Вот сука, — пробормотал Макото. Нахмурился, затем искривил губы в язвительной улыбке. — Что, пришел полюбоваться да позлорадствовать? Смею тебя уверить, что рано радуешься. Даже слепой я еще на многое способен. Я еще могу сломать жизни твоих друзей — и твою в особенности. — Верно, — тихо проговорил Киеши, неслышно ступая к Макото. — Ты можешь. — Думаешь, без зрения я не сумею создать Паутину? Сумею, еще как! — Макото тяжело дышал, убеждая не столько Киеши, сколько самого себя. Стиснул зубы. Он сумеет, он докажет!.. — Сумеешь, — прошептал Киеши, подходя вплотную. — Или… ты решил отомстить? Сейчас, когда я так… беспомощен? — Ханамия постарался проговорить последнее слово как можно беззаботнее. — Ох, наш светлый и добренький Киеши Теппей оказался совсем не таким светлым и добрым, надо же. Даже я не опускался до издевок над инвалидами, знаешь ли… «А моя нога не в счет?» — хотел было возмутиться Киеши, но смолчал. У него были задачи поважнее глупых споров. Чужие руки, обнявшие за плечи и притянувшие к сильному телу, стали для Макото огромной неожиданностью. Прикосновения, для кого-то показавшиеся аккуратными и даже нежными, для него показались похуже ударов плети. — Что… Отпусти меня немедленно! — Макото рванулся, но хватка стала только сильнее. — Не отпущу, — Киеши прижал его к себе еще сильнее, успокаивающе поглаживая по спине. Он был сильнее, выше, мощнее Макото, эта разница в телосложении всегда была видна и всегда воспринималась нормально. Но именно сейчас, при таком тесном контакте, это было так остро. Необычная хрупкость Макото — может, он похудел, когда начал слепнуть, от переживаний? Его напряжение, до звона натянутых нервов, его страх неизвестности, который хотелось развеять — ведь Теппей вовсе не собирался делать ему ничего плохого. Макото пробрало крупной дрожью. Больше не говоря ни слова, он рванулся из объятий. Безуспешно. Снова и снова. Киеши действительно не хотел навредить Макото, но удержать его, не причиняя боли, не представлялось возможным. Ханамия вырывался молча, но отчаянно. Киеши так же молча пытался удержать его, успокоить. — Постой… да подожди же, Макото, — выдохнул Киеши, чудом успевая придержать Ханамию, чтобы он не споткнулся о прикроватную тумбу. Ловко развернувшись, он упал на его кровать, затаскивая Макото к себе на колени. На секунду потеряв ориентацию в пространстве, Макото на удивление быстро осознал, где сидит. Замерев, он прислушался. Киеши по-прежнему обнимал его — крепко, блокируя руки. Теппей тяжело дышал — впрочем, как и сам Ханамия. У них у обоих бились очень быстро сердца, а еще Макото ощущал дыхание Киеши на своей шее, и это совсем не способствовало его самоконтролю. — Отпусти меня. — Нет. Пока ты не успокоишься и не выслушаешь меня. — Я спокоен, — Макото улыбнулся дрожащими губами. — Как может быть спокойным слепой человек, оказавшийся в одной комнате со своим врагом, более того — на его коленях, в его руках, абсолютно беззащитным. Да, Киеши, я абсолютно спокоен. Совершенно. — Тише, — Киеши мягко погладил Макото по плечу. — Я тебе не наврежу. — Вот ты сейчас совсем ситуацию не исправил, — Ханамия позволил себе короткий смешок. — Не навредишь? А что тогда? Так нравится видеть меня слабым?! Нравится, да? Нравится ощущать мою беспомощность, знать, что можешь мне теперь легко отомстить, да?! Пришел поиздеваться?!.. Макото задохнулся словами. Мягкое, теплое прикосновение к шее заставило замереть и напрячь все оставшиеся органы чувств до предела. Еще раз. И еще раз. Осторожно, мягко, немного влажно. Влажно? Поцелуй? По телу пробежали мурашки. Глупое тело не понимало, кто его целует, оно расценивало эти прикосновения как очень приятные, от которых можно расслабиться и успокоиться. «Это просто физиология, не более», — убеждал себя Макото, против воли расслабляясь. Сама мысль, что Киеши Теппей сейчас целует его шею, вызывала даже ярость или изумление. Просто ступор. Реакция собственного тела была предсказуема — это было приятно, даже очень. Макото раньше и не знал, что его шея настолько чувствительна… Хотелось склонить голову, давая больше простора для губ Киеши. — Издеваешься? — тихо, сдавленно произнес Макото. — Всего лишь пытаюсь тебя успокоить, — Киеши снова погладил его по плечу. Коснулся губами мочки уха. — Ты настолько напряжен, что едва дышишь. — В моем положении — это нормально. Что, все-таки нравится, когда я такой слабый? — выплюнул очередную порцию яда Макото. Зло усмехнулся, немного поерзал. — Заводит такое? Ты больной извращенец, Киеши. — Ты не слабый, — несколько раздраженно ответил Киеши, сжимая руки чуть сильнее. — Ты не слабый, — уже спокойнее повторил он. — Наоборот, сейчас ты еще опаснее, чем раньше. И я верю, что сейчас — особенно сейчас — ты способен ломать людей еще легче и быстрее. Я знаю это. Макото застыл. С его лица пропала ухмылка. — Я отлично тебя знаю, Макото. Именно сейчас ты опаснее всего. Я не хочу, чтобы ты ранил других. Не хочу, чтобы ломал чужие жизни. Не хочу… чтобы ломался сам, пытаясь стать еще злее и опаснее. Теппей вновь поцеловал шею Макото. — Я хочу уберечь, — глухо произнес он. — Уберечь мир от тебя. Людей от тебя, Макото. И тебя самого — от мира. Хочу… защитить, — Киеши потянул Макото на себя, прижимая теснее. Прислонился щекой к его щеке. — Я знаю, ты меня ненавидишь, но я к тебе ненависти не испытываю. — Жалость? — Макото говорил так же тихо, замерев в руках Киеши. — Тебя ведет жалость, Киеши? — Нет. Жалеют слабых. Ты — не слабый, Макото. Ты очень, очень сильный. Намного сильнее меня, — улыбнулся Киеши. Поцеловал щеку Макото — тот невольно прижмурился. — Перестань уже меня слюнявить. Ты будишь во мне странные подозрения. Пожалуйста, не разуверяй меня в своей ориентации — я-то всегда думал, что ты по девочкам. И вообще сохнешь по вашей плоскогрудой тренерше. — Это было грубо, — рассмеялся Киеши. Смех его был с ноткой облегчения. Да, Макото снова язвил, с губ его стекал яд, но того напряжения больше не было. Тело в его руках было расслабленным, голос — спокойным. — Я, вообще-то, никогда особо не задумывался о своей ориентации. И Рико для меня скорее младшая сестренка. — Снова поцелуй. Туда, где шея переходит в плечо. Ханамия вздохнул. Губы Киеши задержались на его коже, и вопреки всем словам — это было очень приятно. Это действительно успокаивало. — Киеши. Я на тебе сижу, вообще-то. Я, можно сказать, телом все ощущаю. Прекрати зубоскалить и ответь уже: какого черта ты меня слюнявишь, словно я тебе девчонка какая-то? Я могу еще с натяжкой понять, почему ты меня облапил своими граблями, но вот поцелуи я понять не могу. Уж просвети меня, недалекого, — Ханамия усмехнулся, все же немного наклоняя голову. Легко поняв бессловесный намек, Киеши прошелся цепочкой влажных поцелуев по шее вверх, до уха. Облизнул мочку, кромку, заставив ахнуть. Поцеловал за ухом — Макото прикусил губу. Это уже было слишком. Такое простым «успокоительным» не назовешь. — Прекрати, Киеши!.. — Макото уже не пытался вырываться — это было бесполезно. Он был физически слабее. Только отдернул голову, пытаясь отодвинуться хоть как-то. — Мне сложно это объяснить словами, если честно, — спокойно произнес Теппей, усаживая Макото на себя поудобнее. — Ты мастер облекать все в слова — так скажи мне, почему меня к тебе так тянет? Мне кажется, что если я тебя сейчас отпущу, ты разобьешься. — Макото сильно вздрогнул, впервые повернув лицо к Киеши. — Ты сильный, но такой… хрупкий. Будто из стекла. «И если разобьешься — твои осколки больно ранят всех вокруг». — А поцелуи… Не могу объяснить, правда, Макото, — как-то виновато сказал Киеши. — Просто вдруг захотелось сделать тебе приятно. — Ты сделаешь мне приятно, если сдохнешь, — машинально огрызнулся Макото. За его спиной тихо усмехнулись. — Я знаю, что ты мне этих слов точно не простишь, Макото, но… ты так мило сейчас язвишь, — Киеши снова засмеялся, прижимаясь щекой к волосам Макото. — Сказочный дебил, — вздохнул Макото, окончательно расслабляясь. Устроившись поудобнее в руках Киеши, он начал объяснять: — Это физиология, кретин. У тебя гомосексуальная ориентация, ясно же. Поэтому тебя тянет к привлекательной особи твоего пола. В данном случае — ко мне. Еще, зная, что ты ни с кем не встречался, ни с девушками, ни с парнями, тем более, я подозреваю у тебя сперматоксикоз. Проще говоря, тебе гормоны по мозгам бьют, вот ты и творишь херню. И кстати, сидеть на твоем стояке не очень удобно. — А ты не ерзай — и стояка не будет, — Теппей снова поцеловал шею, но уже с другой стороны. Не ожидавший этого Макото вздрогнул. — У тебя все так просто и бездушно, Макото… Знаешь, у нас в школе ведь общие душевые. Я после каждой тренировки вижу столько привлекательных особей своего пола, как ты говоришь, что уже тошно. Но меня ни к кому не тянуло так, как к тебе. Проще говоря, никого не хотелось целовать так, как тебя. Может, все дело не только в физиологии, Макото? — Может быть, — не стал спорить Ханамия. — Но я слишком устал, чтобы думать об этом. Отпусти меня. Пожалуйста. — Нет. — Отпусти. Дай мне… разбиться. — Ни за что. Я всегда буду тебя беречь, Макото. — Это звучит, как признание, — прошептал Ханамия, прикрывая свои бесполезные глаза. Над ухом хмыкнули. — Это оно и есть, Макото. Я всегда теперь буду с тобой. Я буду защищать мир от тебя — и тебя от мира. Я буду твоей клеткой. Твоей защитой. — Моим тяжким крестом, — улыбнулся краешком губ Макото. — За что ты обрекаешь меня на это заточение, Теппей? Месть за ногу? — Ты все сворачиваешь на проторенную дорожку, — мягко упрекнул Киеши. — Все никак не можешь поверить, что я на тебя не злюсь за свою ногу? Я не злюсь на тебя за все твои поступки и слова, ведь… это же ты, Макото. Это то, чем ты являешься. Я не могу ненавидеть часть тебя. Мы ведь уже определили, что я к тебе неравнодушен, да? Так поверь или выведи логически, как тебе удобно, что я тебе не собираюсь мстить. Я хочу заботиться и любить. Если только ты позволишь, я совсем не хочу тебя насильно принуждать. Я хочу, чтобы тебе было со мной хорошо. — Ты говоришь слишком странные вещи. Я к такому не привык, Теппей. И вряд ли привыкну. И вряд ли у тебя получится меня к чему-то принудить. А если и выйдет — я отомщу. Говоришь, будешь со мной всегда? А выдержишь? — Я знал, на что иду, — серьезно ответил Киеши. — Знал, к кому иду. Прости, что говорю тебе такое, но… вряд ли я бы решился, если бы не увидел тебя незрячим. Сейчас у меня словно появился шанс, крошечный, но все же, что ты не будешь меня отталкивать, что позволишь быть с тобой. — Это жестоко, Киеши Теппей, — Ханамия повернулся к нему. Улыбнулся непривычно мягко. — Киеши, а поцелуй меня в губы? Хочу понять кое-что. Теппей прикоснулся губами к улыбке Макото. Она была такой непривычной, казалась чужой. Он совсем забыл, что Макото, вообще-то, умел улыбаться не только полными яда и превосходства улыбками. Он умел еще и так нежно, что сердце заходилось в отчаянном крике. И руки непроизвольно сжимались сильнее. — А поцеловать нормально — слабо? — уточнил Макото, когда Теппей отодвинулся. — Или не умеешь? Ах да, ты же ни с кем не встречался, бедный нецелованный девственник… — Макото, ты сейчас доиграешься, и я потеряю контроль, — предупредил Теппей, с намеком проходясь ладонью по талии вниз, задержав руку на бедре. Макото задумчиво поджал губы, прищурил глаза. — Мне сейчас должно быть страшно за свою задницу, но что-то не получается больше тебя бояться. — Он снова улыбнулся, все так же мягко, но уже более устало. — Теппей, я больше тебе такого не скажу, но… пожалуйста. Поцелуй меня. И смелее. Я на самом деле не настолько хрупкий, как тебе кажется. Хотя Макото и просил его поцеловать, губы Киеши, требовательно прижавшиеся к его губам, стали неожиданностью. Против воли глаза распахнулись еще шире, словно пытаясь все же увидеть происходящее. Наверное, со стороны это выглядело по-настоящему жутко. Впервые за долгое время Ханамия обрадовался, что не видит. Он не был уверен, что смог бы нормально реагировать, да и в темноте все было гораздо острее, чем когда он был зрячим. Удивительно мягкие губы. Горячий язык, вылизывающий небо, заигрывающий с его языком. Смешанное дыхание. Чужой вкус, абсолютно не противный. Чужой рот, который он изучает в ответ — вкусный. Макото отвечает, не задумываясь. Ему хорошо, вырываться он уже и не думает, напротив — прижимается сам. Это действительно уже одной лишь физиологией не объяснишь. То, как он тяжело дышит, уткнувшись лбом в шею Киеши — когда только успел развернуться к нему боком. То, как сам Киеши перебирает его волосы — ласково, осторожно. То, как странно спокойно. — Черт бы тебя побрал, Киеши. Чертов ты придурок. — Это значит, что я могу с тобой остаться? — уточнил Киеши с легкой улыбкой. — Это значит — черт с тобой, я все равно никуда от тебя деться не смогу. Придурок. — На твоем языке — это почти нежности, — смеясь, сказал Киеши. Легонько поцеловал висок. — Все будет хорошо, Макото. — Тебе обязательно было это говорить, Теппей? Тебе со мной будет ужасно, кошмарно тяжело. — Я знаю, — Киеши широко улыбнулся. Макото поднял ладонь, нашел ощупью лицо Киеши. Провел пальцами по его губам. Невесомо-осторожно, изучающе. «Вот по чему я всегда буду скучать — так это по твоей улыбке. Жаль, что теперь я никогда ее не увижу. Ей нет места в моей стопроцентной тьме. Зато, в этой темноте теперь есть твой голос и твои прикосновения, гордись. Да, я действительно уже не разобьюсь, ты меня держишь слишком крепко. Да, ты действительно станешь моей клеткой, я уже не смогу тебя потерять. Не имею права. Нам обоим будет тяжело. Это наш обоюдный крест. Надеюсь, ты не пожалеешь, Киеши Теппей». — Никогда, — Макото вздрогнул, когда губы Теппея шевельнулись под его пальцами. Киеши прижал своей ладонью его пальцы к своим губам. «Я никогда не пожалею».