В нестабильности

I put my hand against your plastic heart No, suicide is not the plan stand far Even the stars are trapped inside Oh my There's nothing left to hide There's nothing left to die There's nothing left to die © Nostalghia - Plastic Heart

Ненависть стремительно растекалась в крови. Воздух выбило из легких и на секунду потемнело в глазах, забегали круги разных размеров и расцветок, больше было... светлых кажется. Блекло-желтых? Странно, что именно об этом Зоэ подумала, когда, казалось бы, небольшие руки, но жилистые, с невообразимой, нечеловеческой силой, вырвали ее голову почти буквально из титановой пасти, схватив за шкирку. Чуть не придушил. Ни капли не церемонился, прилично протащив ее тело волоком по земле, оттаскивая дальше от загребущих лап милашки Сони, ну совершенно не знает как обращаться с женщинами, чертов коротышка. Ханджи пыталась подняться, перебирала ускоренно ногами, подстраиваясь под скорость Леви. - Я должна проверить! - слышит он и даже удивляется поразительной прыткости взбудораженной Зоэ. Аккерман останавливается, позволяя ей привстать, но все же насильно, с нескрытой уже пылающей яростью, перехватывает ее брыкающееся тело, порывающееся снова побежать к зловонной твари. - Да не будет со мной ничего! - шипит, возмущается, дергается, пытается вывернуться из его жесткой хватки, наспех поправляя перекошенные очки. Ни капли. Гребаной. Благодарности. Отупевшая конченая сумасшедшая. Ни толики инстинкта самосохранения. Не будет ничего? Конечно нет. Разумеется. Бессмертная же. - Смотри сюда, ебанашка, - прорычал он, внезапно ужасающей мощью повалив ее одним единственным движением обратно на землю настолько жестко и резко, что ей показалось, как все органы дружно ухнули вниз, может их даже выбило из тела. - Смотри внимательно и запоминай, - Леви потянул ее на себя, схватив за грудки, сокращая расстояние между их лицами. Она судорожно глотнула ледяной воздух в опустевшие легкие. - Твой бедный отряд во главе с дерганым уже Бернером поседеет скоро от твоих выходок. Выламывает, как сильно на тот свет хочется? Так я тебе это лично могу устроить, суицидница херова. Зоэ скептически на него смотрит из-под стекол очков и хмурит брови. - Я же сказала... - Я не закончил, - грубо прервал ее, выдохнув жарко в лицо. Он дышал злостью, пыхтел, подобно разъяренному быку, казалось, сдерживался из последних сил, чтобы не переломать ее тельце прямо здесь на глазах у всех и не скормить по частям ее же питомцам. - В следующий раз может не быть рядом ни меня, ни кого-то другого из твоих подчиненных, поэтому пойми уже наконец своим до крайности аномальным мозгом, что тебя сожрут нахрен со всем ебаным дерьмом в твоей голове. Леви говорит сверху. Сверху-вниз. Увеличивает давление, вытягивая ее тело на себя и одновременно втаптывая в почву словами и тяжелым дыханием. Пыль с камнями должна была подниматься в воздух под ужасающей энергетикой, сдавливающей виски. - Я знаю, когда мне нужно отпрыгнуть. - Не знаешь. А я тебе в няньки уж точно не нанимался, заебалось вытаскивать твою задницу из дерьма. Его передергивает только внутри, внешне же не дрогнул ни один мускул, когда тонкие женские пальцы мягко обхватывают его голову с обеих сторон, только подушечками, не прикасаясь полностью. Зоэ улыбается. Снова натягивает на лицо легкомыслие, вглядывается в маленькие неподвижные зрачки внимательно, выпускает из себя короткий гортанный смешок. - Мог бы просто сказать, что беспокоишься. Что же ты так переживаешь? Не хочешь недотраханным ходить? Не переживай, в разведкорпусе много привлекательных женщин, на крайний случай и за пределами завести можно. Тебе не все ли равно кого трахать, если даже мной не брезгуешь... - она не уверена, слышит ли ее Леви, но все равно продолжает безостановочно, говорит достаточно тихо, чтобы никто из членов притихшего в нервном напряжении отряда не разобрал, но достаточно вкрадчиво, чтобы он понял каждое язвительное слово, посланное ему в ошеломляющем простодушном порыве - ... все еще для варианта остаются шлюхи, хоть ты и вряд ли согласишься, представляю, какой это стресс для твоего организма, мерзковато наверное присовывать в незнакомые отверстия, привыкать придется, мало ли болячки какие, а сколько заморочек потом по врачам бегать... Она не договорила, рухнув тяжело на землю, когда Аккерман с чувством отшвырнул ее, заставляя глотать поднявшуюся пыль вместе с невысказанными фразами. - Дура, - процедил сквозь зубы едко и хрипло, сжимая кулаки до хруста в костях, вытравливая убийственным взглядом. Ханджи смеется снизу-вверх. Заливается беззаботным хохотом, силясь подняться на подкашивающихся ногах. У Леви вздувается вена на шее и выразительно кривится лицо в липком отвращении. Насколько же. Чокнутая. Пугающе беззащитная и неуязвимая. Смеет издеваться, лежа на земле, вываленная в грязи и пыли, смеет спорить и открывать рот, словно априори не имеет функции останавливаться, когда ситуация того требует. Насколько же. Отвратительно сумасшедшая. Неконтролируемая. Он буквально почувствовал, как она растекается по жилам, норовя вырваться на свободу. *** Ненависть стремительно растекалась в крови. Или же это была банальная злость? Громкая, болезненная, раздирающая кожу, пускающая очищающую свободу по венам. Слепая и оголенная злость. Простреливала ударами в мозг, погружая тело в оцепенение. В первые секунды ему показалось, что его контузило, когда ощутил запредельное давление, тянущее сопротивляющееся тело вниз, к земле, и мир вокруг напрочь лишился звуков. Взрывной волны не было. Его не отбрасывало - тишь да гладь. Только громкий задорный смех парящей в небе Зоэ, ведущей дружеский диалог с возлюбленным гигантским ублюдком, широко раскрывающим пасть и глядящим огромными глазами тупо. Тот размахивал лапами, ловил желанное мясо, быстрое, ухмыляющееся и безумное. Сумасбродное до одури. Она снова побежала спасать своих подчиненных, рискуя шкурой. Что пугающе не могло не восхищать своими благородными порывами, но как хотелось ноги ей переломать, немыслимо просто. Сводило скулы. Ему казалось, что увидел - точно и четко. Или же у него галлюцинации? Иллюзии, искривление пространства и времени? Бред. Бред, бре-е-е-ед. Ханджи определенно нашла бы этому научное объяснение или поставила диагноз. Неутешительный правда, конечно. Дохера умная. И все же Леви не понял, что это было, да и уточнять у очкастой не будет тоже - но его оглушило на время. Бесконечное, бесконечное время, замедленное, ползущее как на последнем издыхании, как в последний раз здесь и сейчас, в этом месте. В глазах зарябило, тело онемело, кажется каждый мускул заледенел, когда он увидел - показалось ли, привиделось - как челюсти сомкнулись в продирающей до костей близости. Воздух покинул легкие, слабая судорога прошлась по руке - кровь была, да. Струилась из раны на ноге оказывается, предусмотрительно согнутой в колене спереди, а не из развороченных, частично сожранных, внутренностей. Она сама не поняла, как вырвалась, это было видно по ее глазам. Выскользнула плавно, пользуясь заминкой твари, добила, вырезая кусок плоти острыми лезвиями звонко, и спрыгнула на землю. Капля пота скатилась по ее виску, а он снова не понял: от усталости или от хрипящей так близко над ухом смерти? Ханджи дышала тяжело, но не дрожала. В отличие от заходящегося в нервной тряске Бернера, побледневшего моментально на несколько тонов, разве что приступ не схватил. И тут Аккерман понял, что видел не он один. Ему даже стало почти жаль ошалелого Моблита. Тот бежал и мямлил что-то обеспокоенно, а Зоэ нервно смеялась в ответ и выкрикивала срывающимся голосом "Это было близко! Надо же, а-ха-ха-ха, почти съел!". У кого-то явно не все дома. Везучая полоумная баба. Даже ногу не оттяпало, только кожу содрало гнилыми зубами. Но, черт возьми, не может эта удача сопутствовать ей вечно. Леви ровно и крепко стоял на ногах, но, казалось, был без сознания. Развернулся резко, ступая тяжелым шагом в противоположную сторону. Эрвин сказал что-то негромко, может даже спросил, но Аккерман не смог открыть рот. Или не хотел. Проигнорировал, уводя самого же себя на безопасное расстояние. Безопасное для кого? Не для неё случайно? На смену "контузии" пришла злость. Разливалась внутри, плотная и густая. Он отдалялся шаг за шагом, не мог смотреть больше. И гадал - на что же он злится больше: на нее, на гиганта, на ни в чем не виноватого Бернера, на весь гребаный мир или может на себя все же. За то, что больше хотел убить собственноручно ее сейчас, вспарывать кожу, выворачивать шею - не сидеть рядом, не трястись, как ее верный мальчонка-собачонка. Он хотел уйти, спрятать клинки, занять руки, стряхнуть пыль с плеч, поправить плащ, платок - деть куда-нибудь уже наконец, чтобы не тянулись к ее горлу. Гнев выжигал вены на запястьях, вздувал на предплечьях и кистях, смерть прошла параллельно в нескольких сантиметрах - не в первый раз кажется. Да, не в первый совершенно. И точно не в последний. У Ханджи был нерушимый контракт с безумием. Но эта женщина забывала вечно, вылетало постоянно из ее забитой головы, что бесстрашие, с которым она так легко и открыто летит в объятия к монстрам, не делает ее... Неуязвимой. *** Ненависть стремительно растекалась в крови. Или же это было... что? Кроющее бешенство? Выбивающее в аффекте из жестокой действительности, опуская в не менее жестокую и болезненную утопию? Браво-браво. Дверь открылась сразу с лёгкого толчка, слабо приглушенно заскрипела, впуская его в мрак тихой комнаты. В творческий хаос истинно безумной натуры. Ханджи даже не запиралась. Зоэ спала - точно. Не в полусне, не задремавшая - спала глубоко, тёмные ресницы слегка подрагивали, дыхание размеренное. Не услышала. Не встревожена. Каждый спокойный его шаг отдавался набатом в голове. Уверенно и ровно, с прямой спиной, с холодным взглядом он приближался к ней, обремененный лишь выедающим чувством, опасно скребущим внутри, точащим когти, обнажающим острые, как лезвие, клыки. Сравнимо с властью хищника, настигающего загнанную в угол добычу. Сравнимо с отрешенностью и выскобленной пустотой палача, возносящим руку мнимого правосудия над головой жертвы. Поле для казни - смотри и наслаждайся, один рывок только, одно точное движение, мягкое соприкосновение холодного металла с плотью, режет легко и быстро. Волшебно. С Ханджи только так не пойдет. Нельзя не учитывать, что хищник приближается к хищнице, коварной, хитрой, дьявольски умной. Зоэ сама кого хочешь сожрет, раскроет пасть, проглотит и не подавится. Будет ослеплять нездоровым блеском в карих глазах, облизывать острым языком со своих пальцев кровь врагов с искренним наслаждением, спрячет оскал за милой улыбкой, блаженно смотря в вечность перед собой. Такая она - борьба за свободу? "За нее ты так отчаянно сражаешься, Ханджи?" - немой вопрос, взгляд на мягкие губы, пока пальцы хватаются за край одеяла и отбрасывают в сторону, пока женщина морщится во сне и ежится от ползущего по обнаженным ногам холода, тот лезет под ткань майки навязчиво, покрывает мурашками узорчатую кожу, в шрамах всю, в синяках, оставленных и его руками тоже, когда накрывало от перевозбуждения в очередной раз. "Мог бы быть понежнее" - говорила она капризно, падая на стул и клацая о стекла очков; простанывала, хватаясь за затылок, отдающий тупой болью - а сама задыхалась, когда он разворачивал ее к себе спиной, заламывал руки, толкал на кровать, прижимая щекой к смятым простыням, и придавливал своим весом. Она горела так сильно, что казалось, не могла ничего в жизни хотеть больше, чем быть придавленной этой теснотой чужого тела. В этом твоя свобода? "А за что сражаешься ты, Леви?" "За вашу свободу" - зацепилось за кончик языка, почти сорвавшись, но вовремя одернул себя, сжав руку в кулак. "За то же, за что и ты. Не тупи, очкастая. Я и так уже начинаю сомневаться в твоих умственных способностях" - выпустил из себя ровно на выдохе, с отвращением морщась от ее громкого смеха. Заведомо смертники, больные психи, идущие своевольно на распятие, готовые умереть в любую секунду, но вырывающие свои жизни с ярым отчаянием, кому уже нечего терять. Но кто, если не мы. Не так ли, Ханджи? "Ты спятил" Она разлепила веки, подслеповато щурясь ото сна, стараясь размытым взглядом рассмотреть нависшего над ней человека. - Леви? - хрипло и приглушенно. - Ты что здесь делаешь? Кожу обожгло контрастом от прикосновения теплых ладоней к ласкаемому холодом телу. Он ничего не ответил, не обратил кажется совсем внимания, занятый избавлением Зоэ от ткани пижамных шорт. - Леви? - Заткнись. Молчи, молчи, молчи сейчас, закрой свой рот, молчи только. Ханджи ничего не боялась. Она была подвержена неожиданному временному испугу, как естественной реакции организма. Не больше. Но сердце пропустило удар, сбилось дыхание на пару вдохов, а в груди заледенело и пошло трещинами что-то от его стального приказного тона. Его рука поднялась выше и задрала майку, оголяя живот и грудь. И посмотрев в его расширенные глаза, она впервые в жизни не знала, что должна делать. Зоэ уже давно слыла сумасшедшей, но это приравнивалось к чудачеству и фанатичности. Ну и сумасбродству конечно, куда же без него. Леви же сейчас был похож на психа. Самого настоящего, чей разум нестабилен, а поступки непредсказуемы. Она с ним знакома далеко не первый день, видела каким страшным и опасным он является. Знала, чувствовала. На себе ощущала - нежным Аккерман не был никогда. Но и психопатом не был тоже. - Лев... - начала Ханджи, но ее резко прервала грубая мужская ладонь, закрывшая рот, запечатывающая звуки. Он поднялся выше к ее лицу, заглянул в глаза так глубоко, что темнота стала плотнее, теснота ощутимее. Зрачки - черные пропасти, провалы, опасные и пробуждающие нечто первобытное, темное, поднимающееся из самого нутра. И невольно в голове засела мысль, кричащая, что ей почти страшно. Почти - ключевое. - Закрой. Рот. - Прорычал загробным голосом и поставил колено между ее ног. Лед внутри не таял, тянул колкой изморозью к кончикам пальцев, отдавался глухо. Аура его тёмная, демоническая только если, иначе сложно ассоциировать, сливалась с сумраком и выедала внутренности резкими спазмами. И это снова болезненно будоражило. В ее животе не порхали бабочки. Ее внутренности сворачивало, скручивало в пароксизмальном волнении, дофамин бил безжалостно и хлестко, в эти секунды, когда голова кружилась и мир терялся на мгновения в помутневшем взгляде, она понимала, понимала, что значит познать помешательство. Ханджи слабо вздрогнула от прикосновения теплых пальцев к внутренней стороне бедра. Леви подхватил ее ногу под колено и закинул себе на плечо, отодвинул в сторону ткань трусов. Она опять была влажная. Твою мать, серьезно? Ты серьезно, Зоэ? Его душило негодование и бешенство вперемешку с садистским удовлетворением. Как же ей нравилось, когда грубо, грубо. С ума сойти, совсем с катушек съехала, ебанутая. Наверное он сможет вставить ей насухую, только если будет крайне ласковым и обходительным. Лечиться бы ей. Срочно. Дефективная. Дефективная. И тут же одернул себя, расстегнув ширинку, в понимании, что у него стоит. Стоит-стоит-стоит. И не только от ее обнаженного тела, не только от того, что под ним именно она, такая неправильная и аномальная, к которой, как казалось, под юбку вообще невозможно залезть. А больше именно от доминантного положения. "Над ней" - хрипло, глубоко, утробно. Нездоровое возбуждение тянулось по телу и ударяло в голову. Лечиться бы. Обоим. Леви немного сдавил основание члена, прошелся плавно по всей длине и придвинулся ближе, скользя головкой по половым губам. Она не издала ни звука, когда он вошел в нее, потянула только с шумом воздух, вдохнув полной грудью. Нежным он не был с ней никогда, но с каждым толчком обоим казалось, что данное соитие похоже на насилие куда больше, чем обычно. Ей было почти страшно. Его трясло. И это стало пробирающим до ужаса откровением, сбивающим с толку. Его чуть ли не подбрасывало на месте от раздирающей злобы. И правда, как же он хотел сделать ей больно сейчас, чтобы до неё дошло наконец, каково это, когда твои кости перемалывают огромные вонючие пасти, как рвут с мерзким звуком ткани и кожу. Чтобы она хоть иногда включала мозги и не пыталась лезть к возлюбленным титанам сама, заводя с ними дружескую беседу, не была, черт возьми, так неосторожна и беспечна. И если гигантские твари и смерти ее подчиненных не могут убедить эту чокнутую, то Леви сделает это лично. Ты. Спятил. Херов больной ублюдок. Кажется это она старалась до него донести, выдыхая факты в лицо. Факты, факты, конечно, именно. В ее словах всегда нужно копаться глубже, она ничего не говорит просто так. И диагноз ему поставила уже давно. Спятил. Он убрал ладонь с ее рта, перехватив руки, потянувшиеся к его лицу. Ханджи проглатывала каждый стон, дышала тяжело, и, посмотрев в ее глаза, его словно что-то пнуло с размаху в грудь, когда рассмотрел, запомнил, вырезал этот взгляд для себя и спрятал в карман. Казалось бы, Зоэ смотрела на него спокойно, выдержано, но с мерцающим блеском... понимания? Глубокого, полного и распахнутого. И в ее глазах он не нашел ни намека на ненависть. Ни капли ее, смертоносной и выжигающей, отсутствием которой он сам похвастаться не мог. И он видел, видел, как внутри нее что-то сокрушалось, ломалось, билось, обращаясь в руины, в прах, в пепелища догоревших пожаров, истлевших костей и загнивающей плоти. И возведенные внутри стены уже не защищали. И шутки и провокации теперь не казались такими только-смешными, обрастая чем-то новым. Черт возьми, черт возьми, черт возьми. И гори оно все. И она пусть горит, задыхающаяся обжигающим лёгкие дымом, объятая адовым пламенем, извивающаяся в агонии. И он пусть горит вместе с ней, дьявольски злой, вывернутый наизнанку горящей яростью, обреченный и отчаянный, стихийный и разрушающий. И пусть весь мир сгорит нахер вместе с ними, обратится прахом, вытеснит кислород гарью. Пусть. Падет. "К ее ногам" - Леви... - протянула она негромко, срывая голос резким вдохом от очередного глубокого толчка. И ее запястье снова мягко, удивительным, совершенно поразительным образом, выскользнуло из его железной хватки, словно залитое кровью, и он испытал состояние, близкое к удушающе-злобной панике, дернулся в желании заново перехватить ее кисть, чтобы не ускользала вот так, чтобы он мог держать ее и контролировать. И тут, как удар, осознание - он отпускает ее сам. Сам разжимает пальцы, сам ослабляет, стоит ей только захотеть. Она подняла плавно руку, осторожно дотрагиваясь до его скулы и медленно поднимала ее вверх с заглушенной нежностью, тонкие пальцы зарылись в угольные волосы, запуская стаю бегущих мурашек. И в этом жесте протянутой к нему раскрытой ладони было столько убедительной доверчивости, сдерживающего, впитывающего в себя колющую ненависть понимания, с которым останавливаются войны одним уверенным, полным мягкости движением руки, с которым успокаивается рвущийся наружу внутренний зверь, с которым затихают демоны в голове, искушённые пряной кожей. Что ты понимала, Зоэ? Что ты понимала, когда спокойно надавливала рукой, вынуждая опуститься ниже, что ты читала в холодном, готовом растерзать тебя на части взгляде, что высматривала своими кофейными, смешанными с кровью глазами? О чем ты думала, когда впивалась в губы напротив, поглощая, высасывая с тяжёлым вдохом, всю ярость, ставшей почти хронической? Откуда, черт возьми, эта неискусственная жертвенность в твоём проклятом теле? Как ты только не подавилась, эгоистичная безумная женщина, этой гребаной, рвущей кожу, нежностью. Как только она, кислотно зашипев, не разъела тебя, не вывернула в эпилептическом припадке, не переломала кости. И он хотел сказать ей это вслух, выплюнуть в лицо, прошипеть с характерной брезгливостью и презрением. О-о-о-о, он бы многое хотел ей высказать сейчас самыми ядовитыми словами, которые только существуют. Но они застревали в глотке. Она целовала его, притягивала и принимала почему-то. Не старалась ударить, скинуть, убить на крайний случай. Почему же нет? Почему. Мать вашу, почему он так отчаянно хотел спасти ее. Хотел чувствовать ее живую и теплую - не остывшую и бездыханную. Хотя может даже тогда. Может даже тогда... Дерьмо, как же тотально шарики заезжают за ролики от этой шизанутой. Ханджи дернулась от жгучей боли, пронизывающей прокусанную губу. Соль во рту и алые капли, слизываемые упругим кончиком языка, дышит внутрь, вытягивает медленно - в этом свобода. В дозволенности действий и безмолвном принятии, в ответном помутнении и загнанном дыхании. В этом она. В мурашках от плавных движений ее пальцев, зарывающихся в волосы; в приливе потока возбуждения к паху от острого языка; в соблазняющей открытой шее, подвергающейся пожирающим укусам-поцелуям; в пульсирующем голоде, срывающем крышу - в этом власть. И эта свобода заканчивается там, где начинается власть другого. Как... блядски иронично. Шумный выдох в ухо, бьющая тело дрожь, ласковая слабость внутри и вязкое семя на ее плоском животе - освобождение. Леви упал рядом, избавив Ханджи от тяжести собственного тела, и восстанавливал прерывистое дыхание, рассматривая женский профиль. Он бы хотел с этим спорить хоть до хрипоты в горле, но не мог - Зоэ привлекательная. По-своему странно и спокойно. Она не красивая в обычном понимании этого слова, не въедается броско, да и неухоженная до нервного тика конечно. Еще слепая к тому же. Но было в ней кое-что, внутри уже, что расставляло все точки и соединяло линии - Ханджи густая. Концентрированная и насыщенная. В ней погрязнуть - на раз-два. До ужаса, до смеха, до обреченности легко и просто. Опуститься только - и вот уже не касаешься ногами дна. Притягательно, да - неоспоримый факт. Губительно - негласная догма. "А-ха-ха-ха, какое потрясающее смирение, граничащее с одержимостью. Надо же, надо же. А еще говорят, что я сумасшедшая." Время текло до отвратного медленно. Ханджи по-прежнему молчала и глядела в потолок отрешенно. Она прошлась кончиком языка по саднящей губе и заморгала быстро в недоумении, когда ее корпус насильно подняли, потянув за руки. Лицо Аккермана мгновенно пропало из поля зрения за тканью снимаемой майки, словно с раздеваемой безвольной куклы. Он повалил ее тело обратно на кровать, снимая трусы, затем подхватил Зоэ на руки и понес в ванную комнату. Да, чертов чистюля крайне редко позволяет себе, а заодно и ей, заваливаться спать без обязательного вечернего душа. Особенно после такого грязного акта. Как не отпирайся, какое удовольствие не получай, но секс такое нечистоплотное занятие - пот, слюни, выделения, сперма - да-а-а-а, удивительно, что Леви не бьется еще в конвульсиях от грязевого шока. Вслух съязвить хотелось, но слова почему-то застревали в глотке. Он решил вымыть ее сам. Ханджи предпринимала несколько попыток взять на себя инициативу, но движения выходили очень медленными и ленивыми, что не могло не выбешивать Аккермана, который в душе засиживаться не любил совершенно. Две-три минуты на все про все ему было более чем достаточно. Как в марафоне участвует. Куда так торопится - непонятно. Поэтому нервно крутил и вертел ее, как хотел. Что, по сути, ей было уже до боли привычно. Быстро управившись с Зоэ и с собой соответственно, Леви снова подхватил ее на руки и понес обратно. Что в некоторой степени проткнуло уколом обиды из-за жеста, читаемого, как упрек в ее несамостоятельности. Но девушка предпочла излюбленно воспринять его, как услужение королеве, и продолжать получать удовольствие. Все же не каждому счастливчику выпадает такой редкий шанс и уникальная возможность повисеть на руках у самого сильного воина в истории человечества. Дорогого стоит. Уже в постели, устраиваясь на его плече и приобнимая слегка за торс, Ханджи по привычке подумала, насколько же странно с ним спать. Но неприятным она назвать это никак не могла. Все же во сне Леви возмущается меньше всего. И она на что угодно готова поспорить, что он думает то же самое про ее болтливость. *** Разлепив веки, первым делом она встретилась взглядом с холодными полуприкрытыми глазами, рассматривающими ее нагло и равнодушно, и похоже уже относительно долго или черт его знает, сколько уже времени. Так же как и непонятно было, почему вообще сканировал с примесью чего-то странного и ускользающего в блеске, застывшем на радужке пробирающего льда; почему не уходил или не будил ее. Хотя последним Леви никогда не занимался. Ханджи щурилась от яркого солнечного света, режущего спросонья глаза и проникающего в комнату из окна, находящегося за спиной Аккермана. Зоэ снова прикрыла веки и опустила лицо чуть ниже к подушке, прячась за тенью, падающей от фигуры Леви. - Доброе утро, - проскрипела глухо, натягивая выше одеяло. - Доброе. Девушка открыла один глаз, недоверчиво рассматривая его спокойное лицо из-под обрамления темных ресниц - ожидала она скорее игнора или сарказма, но ни чего-то настолько простого и повседневного. - Как спалось? - Нормально, - ответил безэмоционально, но как-то тяжело выдохнул и раздраженно поерзал руками под подушкой, где держал их, лежа на животе. Она долго смотрела на него, и Леви напрягся уже, выжидая, когда последуют вопросы или на крайний случай подколки, касаемые его вчерашнего вторжения. А говорить на эту тему Аккерман решительно не желал. - В душ хочешь? - протянула, вновь закрывая глаза и придвигаясь немного ближе. Почти незаметно, но касаясь легко коленкой его ноги. - Да. - Тогда и мое тело прихвати с собой, когда пойдешь, - выдала Ханджи совершенно естественно, словно это входит в непосредственные обязанности Аккермана. И он бы опешил от такой наглости, но только нахмурился недовольно и потянул с шумом воздух, успокаивая сам себя. - А ты не ахренела, очкастая? - выдавил Леви с ленивым возмущением. Зоэ, все ещё не открывая глаз, зашевелилась и потянула руку к его лицу. Шарила на ощупь, проводила подушечками пальцев по коже и, подхватив несколько прядей темных волос, свисающих на лоб, убрала их, зачесав назад. - Леви, ты же радоваться должен. Я сама добровольно рвусь принять душ при том, что была там вчера вечером. А ты ещё и недоволен, - невинно ответила она, мягко поглаживая волосы, разделяя ноготками. - Или тебе может больше нравится меня лапать, когда я без сознания? - игриво улыбнулась и приоткрыла глаза, разглядывая насмешливо. - К бревнам влечения не испытываю, - устрашающе сощурился, не утепляя ни на градус холодный тон. Зоэ только коротко хохотнула. - Или можем принять ванну, - продолжала Ханджи воодушевленно, пропустив едкую фразу мимо ушей, растягивая в улыбке губы, и отмечала тем временем с удивлением, что Леви со всем своим очаровательным жутким видом не шарахается брезгливо от ее пальцев, зачесывающих его волосы плавными массажными движениями. - А? Ты снова засядешь там на два часа. Нет уж, это точно без меня, четырехглазая. Зоэ недовольно скривила лицо и надула губы, неудовлетворенная его ответом. Аккерман невозмутимо поднялся с постели под пристальным взглядом девушки, направляясь было в душ, но остановился внезапно, посмотрев на Ханджи, привлекшей его внимание странным звуком, похожим на упрашивающий глухой стон, и поднятыми вверх руками - она смотрела на него выжидающе, состроив по-детски невинную рожицу. Ну как дитё малое, черт подери. Леви раздраженно цокнул, тихо сматерившись, но все же подошел и поднял на руки довольную и сияющую Зоэ, растягивающую рот в широченной улыбке и выкрикивающей "Йу-ху-у-у-у", заходясь в заливистом смехе. Мужчина скосил на нее глаза и прошипел: "Осспади, женщина, тебе сколько лет? Угомонись или я тебя сброшу". Ханджи только улыбалась в ответ и продолжала хохотать, приобнимая его за шею, явно не воспринимая угрозу всерьез, хотя должна была. Клокочущий комок в груди, отягощающий легкие стальным грузом, рассасывался внутри, пропуская поток чистого и свежего кислорода, и дышится так легко и свободно от ее глупой беспечности и клинического оптимизма - странное дело. Очень странное. И он не понимал, почему она не задает, казалось бы, такие важные вопросы, словно знает уже все сама. Может даже узнала раньше, чем он понял и разобрался. И это было пугающе. Было бы пугающе - помни он, что это за чувство такое. Но яснее становилось, почему люди к ней тянутся и шарахаются одновременно. Пугающая женщина. Странная. Многоликая.

Just take my heart Just rip it out