Можно

      Ричард не уверен, как он относится к корпоративам. С одной стороны, быть в компании коллег ему скорее нравится, с другой — порядком нервирует: он не привык быть в толпах. На корпоративах вроде бы весело, шумно, расслабленно, но на самом деле так… бессмысленно.       Да кого он обманывает.       Ричард бы ненавидел корпоративы, если бы считал ненависть рациональной. И если бы на корпоративах не было Гэвина — а он есть, и получает от них, не поверите, удовольствие.       Ричард привык к разному Гэвину: тихому и шумному, спокойному и раздражительному, сонному и совершенно дикому после ночи без сна и двух банок энергетика, трезвому и хмурому или пьяному и веселому. Ричард видел разного Гэвина, и Ричард обожает разного Гэвина, любого Гэвина, и…       ...И он совершенно точно не ожидает, что Гэвин, круто развернувшись, обрушится к нему на колени с бокалом вина в одной руке и чьей-то резинкой для волос — в другой (кажется, они играют в фанты).       — Вино пьяное пиздец, — выдыхает Гэвин, зажмуривается на мгновение и тянется Ричарда поцеловать.       — Детектив, вы уверены? — только и может спросить тот, и когда Гэвин отрезает неожиданно твердым голосом: «Да. Завали», — не может больше ничего. Кроме как осторожно придерживать его за талию, плавиться от прикосновений и немного съезжать с катушек — потому что всего этого слишком много, чтобы системы вывозили.       Гэвин выкидывает резинку куда-то в сторону, чтобы обнять Ричарда за шею, раздергать ему воротник одной рукой, едва не вырвав пуговицу с мясом, и удовлетворенно положить горячую ладонь на открывшийся скин. Целует жадно, жарко, собственнически, как будто имеет на это право — и не то чтобы Ричард не готов ему это право дать. Готов-то он давно, а реально прикасаться, подаваться навстречу, ловить рваное дыхание, запах тела, чувствовать тяжесть на коленях — ни черта, оказывается, не готов.       Он вздрагивает от того, как свистит Миллер и смеется Тина, но Гэвину, кажется, абсолютно наплевать — он не реагирует никак, будто вообще не заметил, только устраивается на коленях поудобнее, гладит большим пальцем линию челюсти, непривычно осторожно, почти нежно, и Ричард забывается снова. Ровно до тех пор, пока Гэвин все-таки не обливает его вином в попытке пристроить его куда-то на подоконник за спинкой дивана.       — Господи, дай сюда, — вздыхает Тина, отбирая у него бокал. Ричард не смотрит на нее: он смотрит на Гэвина. На то, как у него плывет взгляд, как наливаются краской губы, как плечи поднимаются от тяжелого дыхания.       Гэвин нехотя сползает с его коленей, и Ричард успевает сжаться в холодный ком телесного голода где-то внутри за то время, что требуется ему, чтобы мазнуть пальцами по пятну на пиджаке и позвать, неожиданно хрипло и тихо:       — Пошли замоем.       Ричард послушно следует за ним в туалет — «это надолго, давайте без Рида доиграем», слышит он за спиной, — и оказывается как будто под водой, когда дверь за ними закрывается, отрезая звуки: здесь так же тихо и ирреально. Потому что Гэвин стаскивает с него пиджак непослушными руками, кидает его в раковину, пятном под струю воды, и как будто забывает, зачем сюда пришел: смотрит нечитаемо в лицо. Берет за плечи.       И сам подается вперед.       Ричарда обливает жаром с ног до головы, и снова — от осознания, какой Гэвин податливый, мягкий, жадный. На краю зрения осыпается лавина красных стекляшек-ошибок, когда Гэвин зарывается пальцами в его волосы, и снова, когда стонет в губы — кажется, ему нравится, когда сжимают за пояс плотнее. Ричард гладит его по спине, облепленной влажной рубашкой, обнимает, целует неумело — никогда не скачивал навык за ненадобностью, а сейчас не до того, — и хочет, чтобы это никогда не заканчивалось.       Гэвин ловит его руку, переплетает пальцы, сжимает отчаянно — будь Ричард живой, стало бы больно, — льнет так, как будто умрет на месте, стоит поцелую прерваться, и вдруг скользит ладонью Ричарду по животу, нашаривая ширинку. Ричард жмурится обреченно и ловит его горячее широкое запястье, останавливая.       Гэвин отшатывается мгновенно. Смотрит изучающе в глаза секунду, другую, и рвет на себя руки, сплевывает на пол:       — Блядь. Должен был, сука, догадаться. Да пусти же ты! — рявкает он, пошатнувшись от очередного рывка — Ричард держит крепко, но осторожно, не желая причинить боль. Смотрит зло, тяжело дыша, и замирает, когда Ричард подносит его руки ко рту. Целует пальцы.       Гэвин беспомощно трет запястье, когда Ричард все-таки отпускает его руки, и тот осторожно касается его ладони, глядя вопросительно и виновато: больно?       — Господи-боже, отъебись, — вздыхает Гэвин устало, отворачивается, опираясь на бортики раковины с мокрым пиджаком, и смотрит сквозь зеркало, кусая губы. Ричард осторожно протягивает к нему руки, скользит невесомо по бокам — тот не пытается уйти от прикосновения, и Ричард обнимает его со спины. Вжимается лицом в затылок.       Гэвин однажды сказал ему, что правильные вещи бывает делать сложнее всего. Как же он был прав.       — Детектив… — шепчет он, и Гэвин раздраженно дергает плечом:       — Какой я тебе детектив, — и дрожаще переводит дыхание, когда Ричард целует его в плечо. Закрывает глаза.       — Гэвин, — зовет он еще тише, на грани слышимости, и тот не протестует: слушает. Ричард трется лицом о его волосы, вздыхает, понимая, что сейчас все доломает собственными руками, если не уже. Хотя было бы, что ломать, конечно… — Я не могу воспользоваться вашим состоянием. Вы мне и поцелуй-то вряд ли простите, если вспомните, но это… я не хочу портить с тобой отношения, и…       — Только ты можешь полчаса пиздеть, пытаясь сказать, что ты меня не хочешь, — выговаривает Гэвин, выпрямляясь и откидываясь назад, устраивает голову у Ричарда на плече. Тот привлекает его к себе плотнее, не понимая, почему ему это все еще позволено, но не собираясь отказываться от возможности обнимать Гэвина хоть еще немного.       — Гэвин, если бы я тебя не хотел, я бы так и сказал, — признается он, беспомощно, безнадежно улыбаясь. — Я просто…       — Пацаны, я захожу! — громко сообщает Миллер из-за двери и действительно заходит. Замирает на пороге. — О. А я-то думал, вы тут того… — он хмыкает и не стесняясь идет к писсуару. Гэвин осторожно выпутывается из рук Ричарда и выключает воду в раковине с пиджаком.       — Крис, если что, скажи там, что я домой поехал, — бесцветно говорит он и выходит из туалета, не оборачиваясь.              Утром Гэвин — один из самых пунктуальных людей в участке — опаздывает на немыслимые полтора часа. Это не очень заметно — после вчерашнего половина сотрудников еще не объявилась, — но Ричард знает, что даже в таком состоянии, даже с похмельем, даже проснувшись в тот момент, когда он уже должен проходить турникет, Гэвин способен добраться до работы за двадцать минут. А Гэвин не выглядит, как человек, проснувшийся двадцать минут назад. Скорее, как человек, не спавший вообще.       Ричард молча приносит ему кофе, не решаясь лезть с вопросами: частично из-за того, что Гэвин в принципе не любит, когда он что-то спрашивает, частично — потому что не уверен, помнит ли Гэвин, что было вчера. Хотя вряд ли, учитывая, как он держался на ногах…       Гэвин гипнотизирует стаканчик почти двадцать секунд — Ричард успевает вернуться на свое рабочее место, — прежде чем проронить:       — Спасибо. — Голос у него хрипит. Ричард решается:       — Детектив, как вы себя чувствуете? — Гэвин вскидывает на него глаза и тут же опускает. Тянется за кофе.       — Хуево, не видно, что ли? — огрызается он, жадно втягивая носом ароматный пар, поднимающийся из стаканчика.       — Я могу как-то помочь? — осторожно уточняет Ричард, и Гэвин хмыкает. Отпивает кофе. Ричард уже готов засчитать это за «нет», когда он все-таки отвечает:       — Ты поможешь, если поднимешь свой пластиковый зад и подойдешь сюда, вместо того чтобы орать через два стола.       Ричард послушно встает и обходит оба рабочих места, чтобы осторожно присесть рядом — на тумбу, туда, где столешница загибается. Гэвин явно не собирается продолжать, и Ричард делает новую попытку:       — Вы опоздали сильно больше обычного, я подумал, возможно, вы плохо себя…       — Я хорошо себя, — передразнивает Гэвин. Зло кривит рот: — Вообще не хотел приходить сегодня, да один хер дежурю. Жалею теперь.       Ричард не уверен, что хочет знать ответ на следующий вопрос, но все равно его задает:       — Почему? — и Гэвин впервые за день вскидывает голову и смотрит на него в упор, почти с вызовом:       — Потому что у меня есть довольно поганая особенность. Я всегда отлично помню, что делал пьяным, зато как только слегка пьянею — напрочь забываю, что потом все вспомню, и такой: а хуле, один раз живем, если что — я был пьян, какой спрос. — Он изучает лицо Ричарда еще несколько секунд, прежде чем отвернуться и потереть глаза. Признается глухо: — Думал, как тебя увижу — совсем сдохну, но нет, ничего вроде. Тоскливо, конечно, но хуле нам, олдам.       Он застывает, когда Ричард касается его плеча. Дрожит едва ощутимо, когда тот осторожно гладит, вздрагивает, стоит пальцам задеть открытую шею. Выдавливает сквозь зубы:       — Не надо. — Ричард убирает руку — все-таки показалось, все-таки нельзя, — и Гэвин переводит дыхание, трет лицо, продолжает почти спокойно: — Если не хочешь — не надо. Это нормально, ты не обязан только потому, что… нипочему не обязан, короче. Все.       — Я знаю, — осторожно отвечает Ричард. — Я не говорил, что я не хочу.       — Господи, ты очень красноречиво дал мне это понять, хватит, все! Не надо сейчас изображать, что ты передумал, я отлично знаю, как это работает.       — Возможно, если вы меня дослушаете, то поймете, «как это работает», — раздраженно огрызается Ричард, и Гэвин поднимает на него глаза. — Я пытался вам сказать это еще вчера. Вы были пьяны. Я допускал, что вы не отдаете себе отчета в собственных действиях, и не готов был рискнуть хорошим вашим ко мне отношением ради одноразового… — он сбивается, опускает глаза на руку Гэвина на своем колене. Оглядывается, но, кажется, ничьего внимания он не привлек. Обошлось. — Даже если… даже если очень этого хотел, — заканчивает Ричард вполголоса, закрыв глаза и растворяясь в небольшом пятне живого тепла, которое улавливают сенсоры в колене. Пятне, которое никуда не исчезает так долго, что Ричард решается дотронуться до него.       Когда Гэвин подставляет ладонь и позволяет переплести пальцы, у Ричарда как будто половина процессов перезагружается — замирает на мгновение и запускается с новой силой.       — А теперь поклянись, — очень тихо требует Гэвин, — что ты сейчас всерьез, а не потому что я тухлый и опоздал на полтора часа.       — Клянусь, — очень легко кивает Ричард, не открывая глаз. По полу шуршат колесики кресла, и он вздрагивает, когда Гэвин укладывает голову ему на колени. Осторожно зарывается пальцами в волосы, проверяя, можно ли.       Можно.       Кажется, теперь все можно.