Январская оттепель

Дориан начинает выть к ночи. Неро давно научился различать десятки оттенков его голоса и, не выходя из дома, может сказать, разыгрался ли он, почуял диких животных или захотел есть. Судя по всему, на этот раз к ним пожаловали гости, и от этой мысли волоски у него на загривке встают дыбом. Несмотря на отдалённость его дома от любого человеческого жилья, оружие у него всегда под рукой — такие привычки не умирают, наверное, никогда. За тот десяток секунд, что требуется ему для того, чтобы взять со стола Синюю Розу и дойти до входной двери, громкий вой стихает и сменяется едва слышным сквозь стены возбуждённым повизгиванием. Смутное ощущение предвкушения поднимается в груди, и Неро не может сказать, хорошего ли он ждёт или плохого. Ему ясно одно — кем бы этот гость ни был, он умеет обращаться с каватами и, возможно, не желает зла ни Дориану, ни его хозяину. Из открытой настежь двери — гость и не думал скрываться, так зачем таиться Неро? — дышит морозом, холодный ветер выстуживает нагретый каминным огнём дом, и позёмка бросает под босые ноги снег. По коже тут же ползут мурашки, но январская стужа ничто по сравнению с тем, как Неро весь леденеет в первый миг изнутри, когда видит, кто именно идёт к порогу. Он мог бы не узнать этого человека под слоями одежды и капюшоном, закрывающим лицо, мог бы не узнать его походку и манеру держаться, но он всегда узнает его глаза — свои глаза на чужом лице. Эти глаза топят ледяную злобу внутри, оставляют текучую усталость, некогда пришедшую на смену жгущей обиды. Он никогда не думал и не верил, что может однажды перегореть и устать злиться и обижаться, и всё же вот он здесь, смотрит на Вергилия и не может найти в себе былой злости. Они стоят друг напротив друга долго — долгие секунды, за которые Неро успевает промёрзнуть до нутра, проиграть мысленно все вероятные реплики, которые Вергилий может ему сказать, и не найти подходящего ответа ни на одну. Спустя полгода после встречи на вершине Клипота ему нечего сказать Вергилию, и нет ничего, что он хотел бы от него услышать. Вергилий пытается заговорить с ним. «Неро», — начинает он, и голос у него спокойный и проникновенный, словно он уже готов увещевать и доказывать ему что-то как капризному ребёнку. Но Неро перебивает его, отрывисто и зло запрещает звать его по имени, запрещает разговаривать с ним, произносить хоть что-то. И всё же он сдаётся. Одно присутствие Вергилия рядом ощущается почти физически, можно даже не смотреть, чтобы почувствовать его. Он словно заполняет собой пространство, теснит других, подавляет. Неро раздражённо фыркает и отворачивается от Вергилия, уходит обратно вглубь дома, к потрескивающему огню в камине и тёплому ковру на полу. Ему неинтересно, зачем пришёл Вергилий, что хотел сказать и почему именно сейчас. Ему неинтересно, к чему мог бы привести этот разговор, и что Вергилий будет теперь делать. Ему неинтересно ничего из этого, и всё, чего он хочет — чтобы его, наконец, оставили в покое. Он оставляет дверь открытой. Рассохшиеся доски пола скрипят под ногами Вергилия совсем иначе, нежели когда на них наступает Неро. От него веет холодом, когда он проходит мимо, безошибочно направляясь в сторону кухни, и пахнет металлом и скорой грозой. Неро кривится и уходит спать, не желая прислушиваться, как гремит посуда через стенку. Утром Вергилий всё ещё здесь. Он спит на диванчике перед погасшим камином, укрывшись пледом, и Неро пожалел бы его спину, если бы ему было дело до самочувствия Вергилия. Или если бы он не был уверен, что тот может спокойно выспаться и в куда худших условиях. Готовя завтрак, он не может отказать себе в мелочном удовольствии шуметь как можно больше. Когда Вергилий приходит на кухню, Неро читает. Он не замечает чужого присутствия, пока не щёлкает чайник, и проглатывает мгновенно нахлынувшее раздражение — Вергилий специально подошёл так, чтобы застать его врасплох, поймать на реакции, вывести на эмоции. Неро уверен в этом, и это знание помогает ему удержать себя в руках и не повернуться на звук, не сорваться на отповедь и не попасться на его трюк. Он продолжает читать, и строки перед его глазами сглаживаются в один невнятный поток букв. Молчание длится, течёт между ними из минут в дни, заполняет дом до краёв, ограняет любые звуки, придавая им небывалую ясность. Неро взрезает его слишком громкими хлопками дверей, звоном посуды, щелчками разбираемого и собираемого оружия, но оно снова и снова неумолимо смыкается вокруг них как полынья над головой, душит и не даёт ни шанса вдохнуть свободно. Молчание и присутствие Вергилия становятся тождественны, и постепенно Неро привыкает и к тому, и к другому. Игнорирование Вергилия становится его новым образом жизни. Упрямство всегда было его сильной стороной, и теперь он захвачен мыслью о том, чтобы доказать Вергилию (себе), что он — не восторженный юнец, готовый ходить за новообретённым отцом хвостом и заглядывать в рот сияющими от счастья глазами. Неро хочет показать Вергилию его нынешнее место в своей системе ценностей, и нелогичная ложность его мыслей теряется, замещается желанием поставить его на своё когда-то место. Он позволяет себе не думать о том, насколько охотно самообманывается. Вергилий ведёт себя так, будто жил здесь всегда. Он готовит еду, кормит Дориана, принимает правила игры. Ему будто не нужно больше никуда спешить, кому-то что-то доказывать, дни перетекают в недели, и он всегда неуловимо рядом, смотрит, наблюдает, выжидает. Это должно бы нервировать, держать в постоянном напряжении в ожидании выпада, который — Неро знает — как всегда достигнет цели, но Неро слишком устал строить свой мир вокруг кого-то другого, чтобы позволить себе роскошь ожидания следующего шага. Он равнодушно позволяет Вергилию готовить еду, кормить Дориана и вязнет в собственной игре, путаясь в правилах. Он привыкает к запахам грозы и металла. Он теряется в мыслях и моет две тарелки вместо одной. Он забывается и оборачивается на открывающуюся дверь. Он неохотно, но принимает помощь, когда мелкая деталь от Синей Розы закатывается куда-то во время смазывания, и он никак не может её найти, хотя оказывается она перед самым его носом, сливается цветом со столешницей. Вергилий помогает ему собрать всё как было, и молчание идёт трещинами. Неро встречается с ним взглядом впервые с их короткого разговора на пороге и обречённо ждёт, когда всё, что он так долго и бессмысленно выстраивал, рухнет. «Мне жаль», — говорит Вергилий. За окном темно. Конечно же, за окном темно, такие вещи могут происходить только ночью. Неро жалеет, что на этот раз это не сон. Они говорят долго. Говорят, спорят, ругаются, кричат, обвиняют и оправдываются, обличают и каются, непозволительно открыто, непростительно искренне. Они говорят, пока не хрипнут после долгого молчания, пока вместо слов в ход не идут жесты — крепкая хватка пальцев на запястье, горячие ладони на спине, слишком быстрое дыхание. Неро утыкается лбом Вергилию в ключицу, сминает плотную ткань плаща на плечах. За эти полгода Вергилий так сильно изменился и Вергилий не изменился совсем, и это сбивает с толку, выбивает остатки почвы из-под ног. Неро кажется, что он падает в пропасть, и это чувство насквозь неправильное, оно принадлежит не ему, а тому восторженному приютскому мальчишке, который был уверен, что за ним обязательно вернутся. Потом они сидят рядом, и молчание больше не давит невысказанностью. Неро поднимается первым. Его ждут горячий душ и удобная кровать на втором этаже, и подбирающаяся сонливость делает их ещё более привлекательными в его глазах. Тлеющие угли почти не дают света, и в этой темноте гораздо легче сделать очередную огромную ошибку в его жизни. «Занимай комнату напротив моей. Подушка и одеяло в шкафу», — говорит он и уходит прежде, чем Вергилий успеет что-то сказать. Как если бы Вергилий собирался что-то говорить. Неро всегда предпочитал разговорам действия, и он уверен, что это досталось ему от отца.