Элиза

Мори Огай славится своим умом и стратегическим мышлением. Мори Огай славится своим умением просчитывать все шаги на перёд. Мори Огай славится своими коронными шахматными партиями, в которых не поймёшь: ты – король или пешка? Мори Огай славится своим умением находить выгоду для себя и своих людей вез-де. Мори Огай был боссом Портовой Мафии – вот уже сорок девятым, хах, как символично, чёрт подери – и в предстоящем Конфликте Колец между двумя наследниками Вонголы, который должен был пройти на подконтрольной ему Японии, он видел сплошь одну выгоду. Наверное, именно это стало причиной, почему он так легко дал своё разрешение и даже смилостивился и решил помочь будущей кандидатке, а то не дело это, она же девочка, а бороться будет против одного дуболома, которому двадцать четыре и мозги у которого явно были знатно проморожены. Его ребята держали Варию семь дней на границе. Могли бы и все десять и даже две недели, но Огай и так уже едва не прошляпил Гильдию у себя под носом – медлить было нельзя. На сам Конфликт он не собирался. Точнее на предшествующие финальной битве бои – нет. Признаться честно, он был даже удивлён, что в кои-то веки Вонгола решила провести полноценную церемонию сражения претендентов, где у каждого был шанс и выиграть, и проиграть, и растягивает время, но потом с ним поделились информацией, что наследница совершенно не в курсе всей подоплёки событий. Она вообще бывшая гражданская и ещё вчера сидела за школьной партой и выходила к доске отвечать. Это удивляло. Это шокировало. Это было так в духе мафии, что Мори не сомневался – Хранители девочки ей подстать – такие же зелёные сопляки, у которых сил меньше, чем у котёнка. Нет, не у того котёнка, который сбегает от проблем с криками: «Дазай-сан!». Этот хоть иногда когтями обрастает, да и Акутагаву единожды знатно потрепал. У Хранителей девочки не было ничего: ни учителей, ни выдающихся способностей – только сырое Пламя, которое они даже толком призывать не умели – ни, тем более, какого-либо опыта. Мори не сомневался: у девочки нет шансов. Её просто раздавят, задушат, сожгут и прочее, прочее, прочее на что хватит больной фантазии у этого отмороженного наследничка. Червелло постарались на славу. Огромная территория школы – ха, какая жёсткая насмешка над бедной девочкой! – сплошное поле для будущей баталии. Мори Огай опускается в кресло на крыше приближённого к школе здания, оборудованной специально для него и его Исполнителей. Отсюда открывается прекрасный вид на всё поле боя и на бойцов – смертников. Пятеро из Варии, включая их босса. Куда-то запропастился его орущий заместитель, громче других возмущавшийся задержкой на границе. Чуя шёпотом делиться, что того сожрала акула. В отличии от Мори его Исполнители были заинтересованы в каждом таком зрелище и даже вытаскивали своих подопечных взглянуть на бои. —Единственный, кто среди этой кучки школьников и способен на что-то – тот нелюдимый пацан, вон там на крыше, —кивает в сторону Накахара, —Но, как говорится, сила есть – ума не надо. Вспыльчив, заносчив, легко поддаётся на провокацию, такого только ломать и как машину для убийства использовать. Мори кивает и принимает во внимание все сказанные слова. Элиза рядом скучает и Мори с нежностью проводит рукой по золотистым кудрям, притягивая девочку ближе к себе. Скоро, скоро всё начнётся. За несколько минут до полуночи на территории школы объявляется наследница в окружении Хранителей. Та самая, которой он оказал маленькую, но помощь. О, они даже пятилетнего ребёнка притащили! Как это в духе мафии! Огай качает головой и прикипает взглядом к кучке детей, скользя им слева на право: паренёк с сигаретой – растерянное, но хмурое лицо, выражающее всю его готовность биться за своего патрона до конца; юноша с катаной на плече – беззаботен и улыбчив, но что-то да отдаёт в его движениях едкой обречённость – он явно осознаёт, что это – последние минуты их жизни; боксёр, что стоит и смотрит в никуда и только губы, если очень тщательно присмотреться, лихорадочно шепчут молитвы каким-то богам; девушка с трезубцем – сама растерянность и потерянность в кубе, дрожит, словно осиновый лист; мальчишка лет пяти на каталке и в бинтах, удивительно, что вообще жив; и… Мори вздрагивает, совсем незаметно, когда видит эти сгорбленные плечи и тонкие руки, обнимающие их. Золотые волосы, туго стянутые в заколотую, наверно, шпильками косу. Голубые глаза, в которых ничего кроме простого «я – нежилец» не читается. Их было семеро, семь потерянных, не готовых к грязному миру мафии детей. И среди них – его дочь, Элиза. Такая близкая и такая далёкая, немного повзрослевшая, больше напоминающая ещё юную девушку, чем ту малышку, которую он помнит. Чей образ, так тщательно хранимый Огаем, увековечен его способностью. Элиза. Он помнит её маленькой девочкой, что сопровождала его на каждой вылазке и помогала на каждой операции. Девочкой, которую бойцы в годы Великой Войны готовы были носить на руках за её способность излечивать даже душевные раны. Маленькая девочка, что так отчаянно рвалась спасать солдатские жизни и так по-глупому сгорела, не дожив даже до одиннадцати лет. Маленькая, маленькая принцесса, которой он готов простить всё на свете: и капризы, и рисунки на важных документах, и грубость, и не послушание. Только, чтобы она была рядом и хоть чуточку, но жива. Для Мори Огая это удар под дых; это мерзкий нож в спину, который Вонгола сама то не зная запустила. Наверное, он сам немного даже виноват. Может быть, если бы внимательней изучил всех действующих лиц Конфликта, а не только Варию, то этого можно было бы избежать. —Это Савада Тсунаёши, —шепчет слева Коё, —пра-правнучка Примо и дочь Внешнего Советника. Дочь, значит. Мори ни единым движением не показывает, что творится в его душе и только смотрит, смотрит, смотрит, как его дочь методично избивают. Занзас не скупится на удары, вбивает девочку в землю, а та даже не пытается сопротивляться. Понимает – ей не победить. Только смотрит такими уставшими, заплаканными голубыми глазами. У Огая в голове в это время только крутиться: «папочка, папочка…». —Дерись, Никчёмная Тсуна! —буквально выплёвывает Реборн. Тсунаёши только поднимается и позволяет снова ударить себя. И снова. И снова. В какой-то момент мир словно замедляется и перед глазами встаёт одна из тех картин, которую он навсегда хотел бы забыть и которую хранил в себе, едва ли не ежедневно вспоминая: пропахшая кровью и чужой гниющей плотью палатка с дырой в потолке, мертвенно бледная, плачущая Элиза и последний шёпот его девочки перед начинающейся агонией: «небо ночью такое красивое». Тсунаёши смотрит в ночное небо и беззвучно плачет. И только растянувшиеся в минуты секунды отделяют её от смерти. —Остановите бой! И словно они только этого и ждали – Акутагава и Накахара устремляются вниз. Его люди успевают среагировать раньше, чем люди Вонголы. Он спускается к девочке, стараясь оказать минимальную первую помощь, пока вызванная медбригада спешит к ним. Вблизи Тсунаёши ещё больше похожа на Элизу. Та же складка бровей, те же губы, которые после тяжёлых операций целовали его в обросшую щетиной щёку и просили хоть немного отдохнуть. Мори Огай никогда в жизни не простит себе, если эта девочка умрёт. И… он никогда в жизни не признается счастливой Тсуне, видящей в нём своего спасителя и хранителя, что именно он, он и только он виноват в том, что она сейчас лежит на больничной койке в бинтах. Пусть лучше в её голове он навсегда останется спасителем, добрым доктором Мори, почти что отцом, чем лживым боссом Портовой Мафии, который дал разрешение на проведение Конфликта и отчасти позволил втянуть её в этот грязный мир убийств и насилия.