Когерентность

Цингэ смотрит на свои квадратные метры каждый раз так, словно видит их впервые. Он говорит «я дома», когда нащупывает рукой выключатель — это самовнушение. Обшарпанные стены квартиры, в спешке оставленная прошлыми хозяевами мебель — дом. Он всегда ненавидел это место, не старался привыкать. Это почти смешно, потому что отчаянно. Лю Цингэ всегда был слишком отчаянным, отчаянна была и его цель — желание иметь место, в которое захочется вернуться. Иметь человека, приятным бонусом, который будет в этом самом месте его ждать. Он бы хотел получать от жизни подачки, как получают их главные герои плаксивых мелодрам. Лю Цингэ никогда не приводил никого в свою съемку. Он думает, что в его жизни не будет ничего нового. Он пережил достаточно историй, чтобы позволить им повторяться вперемешку. Он пережил достаточно жизней, чтобы не дать им остановиться во времени. Он думает, что эта — его последняя. Влюбленность, поиск себя, предательство, расставание, принятие. Талант, брошенный побираться. Он родился не в то время. Вот и все. Об этом писал Сэлинджер. Об этом, кажется, писал и Буковски. Он читал их, когда ему было пятнадцать, перечитал в семнадцать и двадцать. Цингэ поглаживает твердый переплет «Хлеба с ветчиной». На самом деле, у него нет ничего своего. Он напоминает себе об этом каждый раз, когда подворачивается возможность. Цингэ чувствует, что может стать лучшей версией себя. Он сможет стать идолом, за которым будут тянуться, если хорошенько постарается. Идолом, пропагандирующем любовь к себе и другим, втирающем о бунте. Ему почти смешно, ведь принятие себя невозможно без отказа от стандартов, предлагаемых обществом. Любовь начинается с революции. Прекрасное переплетено с ужасным настолько крепко, что не сможет существовать без него. Ужасная любовь и прекрасное несогласие. На самом деле, они никогда не существовали друг без друга. Цингэ выпрямляется, в попытках выгнуть уставшие плечи. Его кости хрустят также, как хрустит стекло при столкновении с камнем. Благородный звук. Он чувствует, что это наконец возможно. Именно в пятничный вечер, на втором месте от двери, когда обычно включается что-то из three oh sees. После мягких офисных, ему нравится, что барный стул скользкий и жесткий. Типа. Ему не позволяют расслабиться и напиваться в слюни, чтобы с этого стула не улететь. Цингэ может почувствовать себя комфортно в условиях выживания. Это не дом. Это не назвать домом даже отдаленно, потому что оно и не претендует. Но едкие цвета помогают откинуть насущные проблемы на второй-третий-четвертый план. Он не знает, сколько сейчас времени, но знает, что пора уходить, когда заканчивается lonely от dandelion hands. Цингэ не слышал, что крутят после. С прокуренного голоса его начинает клонить в сон, кислотно-зеленый в сочетании с несочетаемым красным больше не вызывает головную боль. Он рассказывает обо всем одному у барной стойки. Тот натирает бокалы почти статично, не уделяя следующему внимания больше, чем предыдущему. У Шэнь Цинцю никогда не было любимчиков. Но он выглядит действительно безучастно, когда болтает о гребаной Пина Каладе с официанткой. Лю Цингэ наблюдает за движением губ. Он называет его Фраком, потому что его форма выглядит сверх меры строго. Не сочетается с кукольным лицом и тонкосигаретным голосом. Ассоциативное восприятие. Забавная привычка создавать сравнительные образы. Одиннадцатилетний Цингэ сказал бы, что Цинцю похож на лисицу, потому что в его роду явно есть хищники. Семнадцатилетний Цингэ сказал бы, что Цинцю похож на халцедон. Двадцатичетырехлетний Цингэ говорит, что Шэнь Цинцю похож на гребаные vogue — десятисантиметровые красавицы со сладким послевкусием. Он сразу подмечает, что голос Фрака достаточно низкий, чтобы заставить кого-то подогнуться. Лю Цингэ не кто-то. Он видит Фрака в коралловом, молочном и персиковом. — Ты умный малый, но секундная скорость твоего языка куда быстрее секундной скорости мысли. Это первое, что говорит Шэнь Цинцю, и что запоминает Цингэ. Он называет его по имени. От Цинцю пахнет зеленым яблоком. Его рот аккуратный. Язык оттанцевывает ритмы и собирает мелодии. Цинцю становится дирижером, когда открывает свой рот, как Цингэ становится батуттой в его руках. Звучит неплохо для следующей жизни, думает он. — Две сигареты, — сипит, — И я заинтересую тебя. Цинцю тянется за своими десятисантиметровыми. И Цингэ начинает говорить. Он говорит, что современное искусство — не о нем. Слишком олдскульный, чтобы проникнуться художниками современности. Старая школа, на которой его взрастили, и которой он слишком благодарен. Цингэ любит зарубежную литературу девятнадцатого века, но не реагирует на стихотворения. Хитровыебанные рифмы, претендующие на смысловую нагрузку. Он заканчивает, когда доходит до сюрреализма. Окей, это не в его стиле. Он рассказывает о том, как любит скептичность Паланика. Цингэ читает ему свой последний текст. Он говорит, что берет книгу, заголовок которой ему по душе. У хорошего произведения название не может быть блеклым. Это все фальшивка. У человека, который сможет его зацепить, глаза не могут не гореть. — Я люблю Дали также, как ты любишь своего Уэлша, — Шэнь смеется. «Паланика» — Мне нравятся его усы. Цинцю выдыхает слова вместе с дымом. — Ох, чёрт… Цинцю выдыхает слова вместе с дымом. — Возможно, у тебя получилось. Цинцю выдыхает слова вместе с дымом. — Мы можем сходить к тебе сегодня. «Хочу услышать как ты мяукаешь» — остается неозвученным.

***

Лю Цингэ любит смотреть на свое лицо после душа. Четыре стены скрывают образ настоящей красоты. Его ключицы становятся острыми настолько, что он режется подушечкой указательного. Глаза большие, раскрасневшиеся и мокрые. Проточная вода придает выразительности, когда с этим не справляется его слезовыделительная система. На лице легкий румянец, пульс под сто. Стрессы, переживания, фрустрация: его сердце может разорваться, если прочувствует нечто большее. Он восхищается людьми, умеющими симулировать. Цингэ не умеет притворяться. Говорит, никогда не владел своим телом: долговязый, его конечности, бывает, спутываются. Он не покраснеет, если его не смутить. Он не возбудится, если просто захочет. Чтобы попробовать, нужно довести до грани. Шэнь Цинцю проталкивает его физически только потому, что на то было дано позволение. Они шутят про благословение, когда успевают поменяться местами три раза. Изголодавшиеся, пожирают друг друга. Нейтронная и обычная звезды. Цинцю шумно дышит в шею. — Я расскажу тебе о когерентности, когда мы снова окажемся на грани. В чем-то Цингэ может был излишне категоричен, окей. Он позволяет себе быть снизу, когда слышит «good boy» на ломаном английском. Комплименты нужны, чтобы развеять собственную неуверенность. Это слишком очевидно. Любовь к вымыслам. Любовь в вымыслах. Любовь в Шэнь Цинцю. Он понимает это, когда дает разрешение войти. Ему нравится видеть лицо Цинцю под собой. Ему нравится видеть его и над. Пора бы признать. Они лежат друг на друге до малинового рассвета. Цингэ курит, читает что-то из Замятина и позволяет Цинцю гладить себя. А потом находит сборник стихов По. Они читают «Ворона» в один голос. Лю Цингэ слушает размеренную речь и думает, что рассветов лучше у него уже не будет. Он укладывает Цинцю себе на грудь и что-то хрипит в спину. Ты разобьешь мне сердце. Они собирают в лучах солнца упущенные возможности. Девятнадцать на двести восемьдесят шесть. Цинцю говорит, что ему на самом деле нравится однушка и спрашивает, как давно Цингэ переехал. — Три года назад. Глаза Цинцю округляются: «Здесь все еще пахнет ремонтом». Цингэ отвлекается, когда ловит себя на мысли, что видит парк через окно. Облагороженная местность с искусственным водоемом. Ему нравилось сидеть на лавочке и заглядывать в чужие окна. Он хочет переставить здесь все. Хочет сделать это место своим. Вдохновение заставляет его кровь закипать и проваривать прежние недовольства. Он предпочтет маленькой кровати двуспальную. Каждая ее частичка — их. Цингэ задумывает о выборе постельного, как… — Приём, — Шэнь Цинцю смеется звонко и смущенно. На нем нет фрака. На нем, в общем-то, ничего нет. Строгая форма нужна для придания строгости внешнему виду. Он выглядит махровым, обнимательным и теплым. Цингэ подмечает родинку под глазом и морщит нос, чтобы не заулыбаться. В его привычках есть что-то собачье. К этому приходит мать, вторит Цинцю. Он хочет залезть в глотку и проверить, не черная ли пасть. — Лаешь, но не кусаешь, — перебирает слипшиеся волосы, — Мне всегда нравились бойцовские породы. — Не хочешь марать руки? — Не люблю, — Цинцю настолько дефектный для сложившейся концепции, насколько идеален для самого Цингэ. — Я буду грызть глотки за тебя, если попросишь, — он приподнимается, чтобы поцеловать в висок. — Мы будем делать это вместе. С командной работой у нас все отлично. Он предлагает съехаться через полгода.

***

Лю Цингэ бывает слишком порывист в своих действиях, страстный в силу возраста. Слишком юный, не знает цену словам. Он устраивает конфликты ради конфликтов, лезет в драку ради драки. Отвратительный в своем желании возвыситься над кем-то. Ему нужно выплеснуть энергию, иначе окатят взбудораженные последствия. Он не рассчитывает силы, когда бьет. Он не подбирает слова, когда намеревается оскорбить. Жестокий в своих начинаниях, глодающий пальцы и губы. Возможно, даже губы Цинцю. — Я же говорил, ты разобьешь мне сердце. Шэнь Цинцю было одиннадцать, когда он перетянул орган на остановке. Связал бантом и почувствовал, как плотность ткани врезается в естественность, как нити сдавливают в свободе действий, в принятии решений. Цинцю перевязывают легкие — не дают открыть рот, потому что ребенком он остр на язык. Обматывают черепную коробку, закрывая уши, потому что маленького Цинцю окружает сквернословие и разврат. Перевязывают внутренности настолько туго, что он не может сделать и шагу. Двадцатишестилетнему Цинцю никто не лезет под кожу. — Прости, у нас ничего не выйдет. Цингэ видит его в коралловом, молочном и персиковом. Ему отказывают в помощи собрать вещи, управляется сам за минут десять. По отдельности они не нажили практически ничего. Когда он закрывает дверь, его руки трясутся. После Цинцю остается только эмоциональная память на дверной ручке. Цингэ пачкается каждый раз, как выходит из дома. Руки мажет чем-то склизким и холодным, он вытирает о штанину внутреннюю и внешнюю сторону четыре раза на каждую. Он ломается на четвертый день, когда спешит к неоново-зеленому. Кислотность цвета отравляет разум, он присаживается на свободное место у барной стойки и заказывает ядреные шоты в два захода. Ему нужно притупить чувства, типа, прямо сейчас, не теряя возможности банально различать лица. Он должен оставаться в сознании, пока крутят уже услышанные треки. Цингэ пьет стопками, подстраиваясь под ритм музыки. Он узнает, что после lonely идет ilovefriday, когда остается до закрытия. Он в адеквате, когда шазамит остальные треки, потому что на подходе «смерть в полдень». Название настолько иронично, что Цингэ смеется. Смеется до хруста челюсти, когда его смерть приходит на следующий день. Цинцю не выглядит удивленным, когда подмечает знакомое лицо. Цингэ понимает. Они встретились только потому, что на это дал позволение сам Шэнь Цинцю. Он усаживается в ноги и дрожит, пока в голове мелькает что-то про благословение. — Расскажи о когерентности. Я позволил себе упустить тот момент, — на лице Лю Цингэ мелькает улыбочка, — Когда мы оказались на грани. — Разве ты уже не вычитал? — Какая-то муть. Физика. Я не разбираюсь, ты знаешь. — Черт, Цингэ, важны не слова, а то, что между, понимаешь? «Находящийся в связи» Вроде того, что все живое находится во взаимосвязи. Он пыхтит что-то о сложности термина и ситуации. Ему бы безоблачного неба, спокойного моря. В жизни ничего не подается прямым текстом, если это что-то сложнее выбора фрака или пары обуви. Усталость дает о себе знать, когда причудливые фразы пролетают мимо ушей. Мозг обрабатывает информацию на выбор, когда случается перенагрузка. Он хочет теплую постель, покоя и Шэнь Цинцю. — Оказалось, ты пёс сторожевой, — он смеётся как-то горько и надрывисто, — Это наша последняя встреча. Цингэ хочет — искренне хочет, чтобы Цинцю ошибся, потому что Шэнь Цинцю, вообще-то, никогда не ошибается. — Тогда перестань целовать меня, — остается неуслышанным.