Картины не умеют плакать

      Когда из темного затхлого коридора Фальшивого мира раздаются живые голоса, она думает, что сошла с ума. Но это не так, ведь, выйдя навстречу, она видит их. Они милые, яркие, настоящие. От девочки пахнет клубничным мылом, а от парня — чаем с примесью сигарет. От нее же пахнет краской и горьким отчаяньем, но гости этого, похоже, не замечают. Им ведь не до этого — они же так напуганы! И Мэри улыбается им, сладко-сладко, словно кукла с цветной картинки. В буквальном смысле.       Иб не слишком разговорчива, а Гарри забавно шарахается в сторону от изуродованных безумным художником кукол. И Мэри становится смешно, да только вот… фальшивки не умеют смеяться по-настоящему. Она уже смирилась с этим.       Услышав крики и почувствовав боль от падения на холодный грязный пол, она думает только о том, что смотреть на удаляющиеся фигуры намного больней. И ей хотелось закричать, отчаянно, надрывно, вложив все свои страдания, но… она не может. Она не живая. И теперь они знают об этом.       Когда воздух наполняется запахом гари, а крик застревает в горле, она осознает, что ей, по большей части, наплевать. Здесь ее не любят, там ее не ждут. В чем же тогда смысл? Мэри поднимает пустой взгляд на людей, принесших ей надежду, радость, боль и смерть. Иб смотрит со страхом, растерянностью и неким… сочувствием?.. А Гарри выглядит так ошарашенно, и так грустно… Что-то не так? Неважно. Она не настоящая. Никто не станет жалеть бездушное скопление краски на старом холсте. Карие глаза человека в пальто смотрят вслед солёной капле, стекающей по мертвой щеке, а руки, обнимающие ребенка, непроизвольно дёргаются. Мэри заплакала. Но… Картины ведь не могут плакать, не так ли?...