Сквозь время

Он прекрасный творец и маг из народа Дану великих. И дрожит на струне стрела, упираясь металлом в горло, дерзкого человека, в чьих глазах воз драгоценных янтаря, мирры, меда, эля, золота и пшена. Больно. Наглец падает застреленный, кем-то другим, не им. Златой волос объят брусничным, скорбным, алым, лесным венком. Рвётся нить в колесе у прядильщицы мойры старшей. Теряет дыхание, следом падает умерев, дану гордый. Смеется младая дева заплетая колосья в косы, она любит жнеца, что может целый город развеять в прах. Но это им не поможет, проклятье уж шипит на чьих-то губах горьким ядом. Кровь, будто терпкий шиповник, на её руках обагренных жется углём. Кто зарезал её господина? Ещё с десяток лет умирать ей, в подвалах, в муках, в цепях. Оболганной и несчастной, ослепшей от слёз горьких, горячих. Невольничий рынок. Верблюды пеной капают изо рта. И стоит будто зверь закована в кандалы — девчушка на раскаленном песке. Шайтанова дочь — шепот. Он лишь мимо идет и видит как в глазах полыхают огонь и свет. Этот взгляд он так ясно помнит умирая через двадцать лет. Бледна как милосердная смерть и будто одета трауром, его прекрасная донна, по слухам, одна из ведьм и графская дочь. Он один из тысяч безвестных поэтов Флоренции, для благородных господ, пишет изысканные стихи, за узором витым слов скрывающие пустоту их мысли. Они лишь расходятся на мосту обменявшись взглядом. Его посещает крылатый Танатос, он сгорает в одну ночь. Он учит крестьянского сына правильно класть на холст мазки, как нужно льстить патрону и что живопись тот же плуг. Ученик прилежно мелет в ступке камни для красок ярких и кивает ему покорно. Конечно же, мастер прав. И когда вдруг за ним приходят — казнить обвинив в измене, ученик в кубок вина вливает яд и вручает ему в ладони. Терпко целует его, прощаясь, перед этим сам пригубив, и десяток солдат в карминных рубинов пыль развеяв. Он бравый улыбчивый лётчик двукрылого Гектора, глаза небес с высоты наблюдающие за войной, в лазарете поломанной птицей лежит дрожа, в окровавленных перьях растаял снег. — Колите ему морфий. Врач пытается вырвать его из-под мокрых уж весел Харона, увидев однажды искрящийся сидором взгляд пациента. — Не надо, я не смогу летать, не тратьте лекарства — ловит руку врача разведчик ладонью холодной. — Скажите лучше, какой он, мир без дыханья войны? Доктор сидит у его постели и гладит льняные пряди, говорит как сверкает форель чешуей весною в реке и какой утром в чаще свет. Горит вечер. Лихорадка. Медленно угасают глаза цвета яблочного вина и кривит обескровленный контур остывающих губ — улыбка. Он глотает слёзы оплакивая его в какой уж раз неизвестно. Подвал, камеры. Убитых — тысячи, сотни — пленных. — Будешь за ним следить, носить хлеб и воду чтоб он не сдох. Мальчик поднимает на вошедшего в камеру взгляд глаз, что глубже самых глубоких и темных колодцев. Тот застывает с подносом не дойдя пары шагов. — Не бойся, я принёс еду. Хочешь сахар? Вот, рафинад, я припрятал для тебя в салфетке пару кусочков, — слегка улыбнулся мужчина похожий на ангелов с фресок, хоть черепа и орлы тускло блестят на форме. Время идёт. Они всегда говорят обо всём на свете, офицер читает сказки ему негромко, каждый ужин и обед. Он принес ему, пусть потрепанный, но мягкий и теплый плед. — Ключ я нашёл, кандалы открою, — однажды мягко в ухо он шепчет, — Отвлечь от тебя охрану не составит большого труда. Так прошу, умоляю, как пробьет двенадцать беги отсюда. В полночь мальчик снимает железные кандалы и ошейник. Прутья клетки сыпятся хрупким мелом под его взглядом. Для него больше нет преград. У ворот его ловят за руку, набрасывают на плечи офицерский пиджак. Тихий, дрожащий шепот режет слух ножом — Беги. Раздается выстрел. Хрип. Кровь стекает по бледным губам, его ангел оседает на землю, из последних сил говоря, — Проживи много лет, хороший мой, славный мальчик… Снова выстрелов взрывы. А дальше забвенье и душная тьма. Жаркий июнь за окном. Рейген вскидывается от сна на стуле. Шумит город, живет и дышит в вседневной своей суете. Кто-то стучит. Он знает, что без него не сможет теперь. Раз за разом бог возвращает тебя ко мне в руки. — думает Рейген вставая. Шигео десять, он вновь открывает дверь.