Последний дуэт

      Он всегда начинал тихо, словно вдыхал в Призрачную флейту свою жизнь, как она снова появлялась в умерших, что он себе подчинял. Словно шипение и затем нежная тонкая нота, протяжная и поверхностная, как туман, касающийся земли, но лишь для человека. Этой первой ноты хватало, чтобы смерть замирала перед ним, вслушивалась и засыпала.       Лишь через мгновение она меняла свою ровную линию, начинала кружить, медленно, переливаясь. Но все также нежно и смертельно.       Лицо Вэй У Сяня преображалось. Становилось безмятежным, таким мягким и влюбленным... в этот мрак. И все же абрис его становился тоньше, превращаясь в черты, штрихи иероглифа, написанного с непревзойденным изяществом. Все думали, что этот мрак не трогает Вэй У Сяня, кружит, окутывает, лобызает тень и землю под ногами. Но Лань Чжань прекрасно видел, как черты молодого лица становились угловатым подобием голого черепа, оборачиваясь светлой серостью и истончаясь, словно рисовая бумага. Он будто был мертв.       Мелодия, глухая, с едва слышимым звучанием, будто неохотная или совершенно печальная, продолжала течь, лишь изредка образуя круги, волнуя чужую душу, но не как мертвецов, совершенно по-особенному. Она трогала смело, будто толкала, желая проверить плотное ли перед ней тело или же какое-то видение. Тогда она поразила Лань Чжаня, совершенно легко и опасно.       Тишина обрывалась с Призрачной флейты как последнее дыхание, как страшное осознание конца чужой, но дорогой жизни, угаснувшей на собственных руках. Молчание подхватывало лишь движение ветра, его сдавленный хрип, но такой ровный. И все равно эта граница напоминала Лань Чжаню тот миг в прошлом его друга, когда, закрывая глаза на штрих, они больше не могли не замечать четкую линию, отделявшую их друг от друга. Она появилась, когда Вэй У Сянь умер в первый раз. Для света.       Но для Лань Чжаня он остался. И всегда был. Даже когда их разделила вечность. Эта музыка была полна скорби. Этой мелодией Вэй У Сянь говорил с ним. Нет, он признавался.       Он брал мелодию тихо, ее не всегда можно было услышать. Но она и не предназначалась для всех. В окружении бело-голубых далеких гор, маленького пруда и единственного дерева акации, эта мелодия была совершенной. Только длинные пальцы двигались, безукоризненно перебирая звук, как это было с его черной магией, они танцевали по телу флейты, то ускользая, то надавливая, то срываясь и вздрагивая. Чаша гор создала для них двоих укрытие, а туман принес полог, где замерло все в почтении.       Лань Чжань сам попросил сыграть Вэй У Сяня на магической флейте. Они оба знали, что происходит и что будет. Он смотрел как красные и черные ткани двигаются, извиваются под движением руки, локтя, поднимающегося вверх с плечом при крике флейты, и снова обрушаются под выраженным горем.       Томного голоса флейты коснулась нота гуциня. Любовно, как Лань Чжань привык касаться любимого Вэй У Сяня. Ноты звучали расплывчато, но плавно, словно как всегда, они поднимались вверх и соединялись с исповедью флейты, сплетаясь с ней. Ни один звук не прерывал другой, не обгонял, не заглушал. Они признавались друг другу вместе. Они признавались друг другу в любви. И прощались.       Лань Чжань улыбнулся омертвелыми губами, и гуцинь замолк.