Голод

10 лет назад, март

      После позднего ужина голова у Марка снова начинает болеть, и он решает ещё ненадолго задержаться в спальне перед путешествием. Садится на жёсткую кушетку у распахнутого окна, обхватив руками колени, выглядывает наружу. Ничего не успокаивает, увы.       Кровавый цвет неба давит на глаза, воздух душный, снаружи доносится гул. Гиблое дело — пытаться найти хоть каплю покоя. В этих местах острова, на холме, где и находится дом Марка, ещё не так оживлённо, как могло бы быть. Боятся, сторонятся. Это приятно. Но всё же стоит напрячь слух, и ночь мигом доносит эхом послание: острову и его обитателям, диким, одиноким, отчаянным, тьма нипочём. В глубине рва рычат рыбы-львы. Банды отверженных — группы из юношей и девушек, вечно бунтующих против правил и вытворяющих, что им в голову взбредёт — собираются на охоту или устраивают безумства с плясками, дурманящими травами и страшными историями у костров. Русалки смеются и плещут хвостами. Феи танцуют и облетают, звеня крылышками, просторы острова. Пираты бесчинствуют. Сколько же гула…       В дверь стучат.       — Заходи, — каменным голосом отзывается Марк, массируя виски.       В комнате появляется Алиса с подносом, на котором стоят чашка и прозрачный флакон. Внутри виднеется темноватая жидкость.       — Господин, вам нужно лекарство?       — Оно мне не помогает.       Он тяжело, многозначительно смотрит на неё, но Алиса молчит, замерев. Голову она приподняла наверх, как и всегда, пухлые губы чуть вытянула, распахнула огромные голубые глаза. Её вид удручает: сразу же ясно, что она бесполезна, пуста, глупа. Только и может, что задавать несуразные вопросы, пища высоким тихим голоском, и хлопать глазками. Ни капли ума во взгляде.       — Вам принести микстуру позже? Или положить с собой?       Марк проводит ладонью по горячему лбу. Если она додумается ворошить вещи в его дорожном чемодане…       — Мне не нужно лекарство. Ты слышишь меня?       — Совсем не нужно?       — Совсем, — отрезает он.       — Слушаюсь, господин.       Она почему-то не уходит. Суровый взгляд не помогает.       — Что ты хочешь?       Алиса хитро, заискивающе улыбается.       — Выйти из дома сегодня вечером. Вокруг так много приключений. Представляете…       Она сбивчиво лепечет ещё что-то, но Марк не вслушивается. Он вдруг смягчается.       — Конечно, иди. Хорошо проведи время без меня.       — Спасибо. — Её улыбка — улыбка юродивого. — Вы понимаете меня как никто другой, господин. Хорошего вам пути. Мы все будем ждать вас.       «Даже не сомневаюсь».       Алиса торопливо выходит из комнаты, пока Марк провожает её задумчивым взглядом. Скудоумна, легковерна, простодушна, совсем не думает, что стоит говорить, а что не стоит, но всё же… Он ощущает гордость за себя. Алиса обязана ему. Он пригрел её на острове, оставил, когда она появилась тут, пригласил на службу. С каким благоговением она смотрит на него, как она предана! Если бы не Марк, то где бы она была, кому была бы нужна? Одинокая, убогая, несчастная бедняжка. Изгой на острове изгоев.       Марк медленно поднимается и закрывает окно. В голове всё ещё пульсирует боль. Руки и ноги напряжены. Разумеется, травяная настойка не помогает: дело не в болезни или усталости. Дело в магии. В предчувствии будущего, как он сам это называет. В ожидании великих свершений и желании побыстрее приступить к игре. Он возбуждён и взбудоражен.       «Господин…»       «Марк…»       «Скоро, скоро, скоро… Скоро, скоро, скоро…»       «В путь, быстрее, быстрее…»       Кольца давно ожили: внутри маленьких разноцветных стеклянных сфер, закреплённых на ободках, клубится дым, мигают вспышки. Духи беснуются, им не терпится наконец-то приступить к делу: рассказать новые истории из будущего, направить хозяина. Он мягко стучит по сферам — духи затихают. Ничего. Ещё несколько минут — тогда Марк истратит магию, и она угомонит зов.       Что Марк ни делает, как бы ни использует волшебство, на каких островных ритуалах ни забавляется, энергии с каждым годом становится больше. Иногда он слышит, как бурлит кровь, видит, как сияют вены от магии, от непреодолимой мощи. С таким волшебством не совладать. С Марком не совладать. Ему подчинены две величины, две глыбы — магия и время, а значит, и всё остальное.       Марк настолько долго живёт, что почти уверился: над жителями Волшебного мира никто не довлеет. Нет никого из тех, в кого обычно верят и кого обсуждают в народе: ни Хранителя, ни — страшно сказать — всевидящего, всезнающего Автора. Марк здесь с самого начала. Точнее, даже до начала, ведь так? Только он истинный властитель Волшебного мира.       Конечно, он знает и других могущественных существ и людей. Жестоких, манерных вампиров и опасных ведьм — и те, и другие владеют особой магией, и те, и другие упиваются веками на своём счету. Коварных гадалок, живущих словно в отдельном мире — мире бесконечных образов, предсказаний, мире судеб, слов, секунд, минут, дней и лет. Никто не сравнится с Марком, но этот круг общения ему ближе всего. Жители же мира в остальном… Всюду слабаки. Жалкие, ничтожные. Раздражающие никчёмностью — да и всем остальным тоже. Говорят, что Марк порочен и гнусен — но неужели он порочней и гнусней них, зацикленных на мелких, суетных, тщетных ценностях?       Стоит выразить недовольство, как на него набрасываются с нападками. Судят за так называемое высокомерие и спрашивают, наивно ожидая, что он сконфузится и с трудом подберёт ответ: «Что тогда ценно? В чём смысл?» Марк только улыбается. В чём? Уж не в быте, не в сплетнях, не в славе, не в деньгах.       Бессмертие — проклятие, твердят они. Бессмертие — наказание, твердят они. С магией нельзя шутить, это не к добру, твердят они. Околесица. Пустые слова пустых людей, сгорающих в серости. Даже желания, которые они считают великими, не имеют значения. Власть. Величие. Время. Магия. Вот для чего стоит жить, вот за что стоит бороться.       Из-за бессмертия окружающее кажется нереальным, застывшим в вечности, эфемерным. Миражом. Чувство, что Марк уже видел каждого из встречающихся ему на пути людей, наблюдал за теми же событиями, ходил по тем же улицам. И всё-таки… Волшебный мир уже не тот, что прежде. «Путешественники» и технологии его поменяли, исказили. Зато хаоса становится больше. Ему нравится смотреть на пороки, на страдания, на горести, на злобу. Нравится с насмешкой размышлять: «Думаете, вы праведны? Вы добры, вы на стороне света? Вы искренни? Посмотрите на себя. Вы злы, завистливы, ревнивы, мстительны. Ничем не лучше меня. Вы растрачиваете магию понапрасну, не бережёте её. Вы… вы опостылели мне. Но кем вы будете, если я вас оставлю?»       Марк смотрит в зеркало. Стройный, высокий мужчина на вид лет тридцати или тридцати пяти. Холодные серые глаза. Густые брови. Он распрямляет плечи, приглаживает напомаженные светлые волосы. Застёгивает чёрную рубашку под горло, поправляет ворот тяжёлого фетрового пиджака. Проводит пальцами по коже — ни морщинки. Безупречный вид. Это обличие истинно. Или же он только считает его таковым?       Марку нравится менять образы. Быть всеми и никем одновременно. Быть и создателем мира, и всем миром, и его жителями. Сама возможность обмана будоражит. Маленький задиристый мальчик, гоняющийся за феями. Или не задиристый, а, напротив, прилежный мальчонка-ангелочек, белокурый, с невинными глазами. Изысканная пожилая леди с жилистыми руками и прекрасными манерами. Молоденькая рыжая бестия в короткой юбке, подмигивающая окружающим. Удалой молодец-работяга. Многоликость — его истина.       Он признаёт, что уже слишком заигрался, ведь и не помнит, кем является на самом деле. Мужчиной или женщиной? Вроде мужчиной. Тело, которое он видит перед собой, именно его, без сомнения. Или же… Нужно вспомнить детство, вот где отгадка. У Марка было детство, определённо. Он помнит себя мальчиком. Кажется, помнит. Или он принимает образы чужого детства за свои? Может, он перевоплотился в мальчика, а потом забыл о перевоплощении? Он вообще человек?       Какая завораживающая мысль: если магия исчезнет и появится случай увидеть настоящего себя, что бы Марк увидел? Осталось бы от него хоть что-то без этих личин? Что ж, сказать, что он этого боится, было бы преувеличением. Эти мысли не были слабостью. Напротив, в каком-то смысле переживания и навязчивые тревожные мысли были небольшими небрежностями, подчёркивающими совершенство.       Здесь кроется ключ к тому, почему остров вызывает у него столько упоения. Страх, опасения перед большим могуществом, от которого ожидаешь подвоха в любой момент. Марк — лишь часть силы (и несомненно: он вечно хочет зла, но никогда, пожалуй, не совершает благо). Лишь песчинка. Лишь покровитель. Но владельца у острова нет. Вот что: чем изощрённее он борется с островом, тем упорнее тот не подчиняется, а значит, тем больше им хочется завладеть. Бесконечная борьба, бесконечный интерес, бесконечный азарт — как восхитительно. Сила против силы — сколько в таком противостоянии достоинства.       Он взмахивает рукой, и в пальцах появляется длинный плащ с объёмным капюшоном, который Марк неторопливо набрасывает на костюм. Он, пожалуй, единственный, кто использует магию бесконечно и так, как ему заблагорассудится. Он насмехается над жителями Основных земель, большей части Волшебного мира: они не то что бы не могут растратить потенциал — они вообще не используют его. Даже не пытаются прислушаться к энергии внутри. Только избранные мудрее, но их, к несчастью, ничтожно мало.       Марк берёт в руку чемодан и проводит пальцем по краям зеркала. Стекло под пальцами идёт рябью, размягчается, словно масло в тепле, поддаётся, как камень — инструментам искусного скульптора.       — Путь, будь близок. Дорога, будь благосклонна, — шепчет Марк. — Зеркало, проводи меня. Шоколадное королевство.       Становится легче. Магия в венах замедляет ход. Боль отступает. Рябь постепенно распространяется на всю поверхность, а потом постепенно формируется в изображение. Марк уже видит знакомые места: мощёную дорогу центральной улицы, козырьки домишек, аллею сахарных деревьев, витрины магазинов с расписными пряниками. О, он ненавидит Волшебный мир. Но Шоколадное королевство — это всё же особенное место. Крошечное, с дурнями во власти, погрязшее в предрассудках, без величия иных государств, но своё.       Пора. Марк шагает в зеркало, подаётся вперёд, и оно тут же его поглощает.       Клубящееся тьмою небо, серебряная слеза далёкой звезды. Исхоженная улица, хруст дорожки под ногами. Дрожащие цветы в корзинках на окнах домов. Вот миг, когда Марк появляется в Шоколадном королевстве снова.       Он не торопится, медленно скользит по улицам. Сеть поворотов и лазеек — извилистая, запутанная. Как и раньше. И вправду мираж — застывший, замерший. Лавка спрятана, затеряна, но даже не нужно напрягать память, чтобы вспомнить, как попасть туда. Несколько простых уловок — защитный барьер в тупике за домами ненадолго ослабевает и перед глазами появляются часть тёмной стены и железная дверь, украшенная узором из переплетённых металлических роз. Марк здесь желанный гость. Не заперто. Лишь сегодня.       Ночь — кто в здравом уме не будет спать, кто в здравом уме узнает, что он здесь? Но Беатрис безумна, поэтому и ждёт его. Она знает, чувствует, что он появится.       Внутри лавки всё по-старому. Массивные шкафы, стоящие вдоль стен, заполнены товарами: мешочками с травами и порошками, из чего только ни изготовленных — от ягод до русалочьей чешуи и звериных глаз, пакетами с кровью животных, флаконами с готовыми зельями, книгами по магии. По правую стену выставлены скелеты в мантиях и остроконечных шляпах. Почти всё пространство посередине комнаты занимают большие котлы и модные столы с гранитными поверхностями, где тоже стоят товары — стеклянные шары для предсказаний, ступки, кубки и другая посуда для приготовления снадобий и ядов, коробочки с картами, настольные зеркала. Бегло осмотревшись, Марк переводит взгляд в дальний конец комнаты. Там, за полукруглым прилавком, стоит Беатрис.       Ослепительная. С точёной фигурой, прямыми чёрными волосами до плеч, чувственными губами, сияющей светлой кожей. Платье открывает плечи, обнажённые ключицы так и просят, чтобы к ним прикоснулись. Она восхитительная ведьма, но ей не нужно магии и зелий, чтобы околдовывать. Она пленит и без чар.       Всё вокруг — книги, артефакты, зелья, травы — пылает волшебством, зовёт к себе. Но теперь Марк смотрит на неё одну. Как бы ему ни нравились предметы в лавке, наполненные магией, являющиеся порождением магии или самой магией, они вдруг становятся пустыми, бесполезными. Рядом с ней всё это — хлам, пыльное старьё. Как она вообще проводит тут целые дни? Беатрис под стать роскошные приёмы или же продумывание грандиозных злодейских замыслов. Торговля и возня с зельеварением мелки для неё.       — Здравствуй, Марк, — говорит Беатрис.       Никто из них не торопится подойти ближе.       — Ждала меня?       — Конечно. У меня было предчувствие.       — Беатрис. — Марк знает: она обожает, когда он называет её полным именем. — Иногда не понимаю, почему ты до сих пор не уехала со мной.       Она опускает голову — волосы спадают на лоб — и хихикает.       — Какой же ты романтик, невероятно.       Поверить невозможно: она смеётся над ним. Много ли кому ещё дозволена такая роскошь?       — Ты сама скучаешь по мне, я же вижу, — говорит Марк — звучит как обвинение. — По глазам замечаю.       — Бывает, — ведёт плечом она. — С тобой хоть какое-то разнообразие. Я нужна здесь. Кто тогда будет вершить судьбы?       — Неужели без тебя здесь нет ни одной стоящей ведьмы? Или тёмного колдуна? А впрочем… Они бы обошлись и без ядов.       — Нет ядов — нет хаоса. — Беатрис специально выделяет голосом последнее слово — наслаждаясь им, смакуя его великолепие и торжественность, и кокетливо добавляет: — Ты здесь для этого: показать, кто тут главный, да?       — Ты хорошо меня знаешь. Духи говорят, что скоро грядёт нечто большое.       — Естественно! — иронизирует она. — Ты приходишь за одним и тем же. Каждый раз. Или ты ищешь приспешников?       — Это тоже. Думаю, здесь найдётся кто-то для меня. Остров требует свежей крови. Свежей магии.       — Остров? Или ты сам? Здесь эти люди, их магия уникальны. На острове они не нужны. Там они не индивидуальны.       «Ты не есть остров. Остров сам по себе. Ты там никто». Марк знает это и без Беатрис, но её слова вдруг на мгновение распаляют его. Она умеет взволновать в нём чувства. Заставить сомневаться всего на секунду, но этого хватает. Вот почему он здесь.       — Давай поговорим об этом завтра, — заявляет он.       — А зачем тогда пришёл сейчас?       «Ко мне? Ради меня?» — настойчиво спрашивают её глаза. Сказать нечто иное, кроме «да», решительно невозможно.       — К тебе, Беатрис, — отвечает он взгляду. — Можно же отложить дела хоть ненадолго.       — Ты снова расчувствовался, — ухмыляется она, но он-то видит…       Он видит, что глаза Беатрис счастливые, как у совсем молодой, в первый раз влюбившейся девчонки. Ему это льстит. Марку даже становится… жалко её. Так ведь это уместно назвать? Или это сочувствие? Или даже — страшно подумать, не то что сказать — нежность. Они видятся редко, ей наверняка не хватает его.       Марк неожиданно для себя цепенеет, когда Беатрис подходит ближе и касается его щеки. Он притягивает Беатрис к себе и целует. Страсть — ещё одна его отрада.       Каждый раз Марк рассчитывает, что придёт просто поразвлечься, приятно провести время, но в конечном счёте попадает в одну и ту же ловушку. Время поистрепало чувства, но совсем без них никак. С Беатрис они оживают. Физическое удовольствие — меньшее, что можно получить. Важнее, что он с ней. Подобие любви, попытка ухватиться за остатки человеческого, удержать их на месте. Убедиться, что-то ещё теплится внутри. Но только убедиться, не больше. Не встревожить, оживив полностью.       — Расслабься, — говорит Беатрис. — Забудь. Где твоя холодная усмешка?       Она ведёт его наверх, и Марк даже делает, как она говорит: расслабляется, забывает, хотя он знает, что именно в этом королевстве скоро, совсем скоро, разразится гроза. Вспыхнет огонь. Духи шепчут ему. Шепчут даты — словно планируют представление, шепчут имена — словно раздают роли, шепчут сюжеты — словно пишут пьесу. Пока Марк мало вслушивается — для собственного интереса. Больше удовольствия получит от спонтанности. Может, даже удастся сымпровизировать. Всему своё время: он успеет обратиться к зову голосов. Но если б он внял духам, уже бы знал больше о людях, с которыми предстояло сыграть. Особенно об одном молодом человеке — пылком, благородном и даже талантливом.       А пока… Ночь. Знакомая спальня, знакомая постель, знакомые чувства. Беатрис.                     Адриан смотрит на часы: он снова засиделся за мольбертом. Эрика, оставшаяся на ночь, уже заснула. Но как тут оторваться? Искусство затягивает — прямо как любовь. Он осматривает холст: взгляд девушки, устремлённый в сторону, совсем как живой. Неплохая работа. Ещё подправить здесь, поработать над тенями тут, но в целом… Адриан продолжит завтра. Или даже позже: позволит себе отдых в конце учебной недели. Чарли наверняка опять придумает, где провести время. Навестить бы родителей, но, наверное, Адриан сделает это попозже. Например, в следующие выходные. Они всё равно в любой день с удовольствием примут его.       Без уборки никак не обойтись, но она до досадного резко опускает с небес на землю: будто и не было творческого порыва, а были только беспорядок в мастерской и принадлежности, требующие ухода. Зато Адриану нравится думать о том, как великое, возвышенное неразрывно сопряжено с обыденным, простым и рутинным. Он убирает рабочее место, пытаясь насладиться процессом: тщательно и аккуратно промывает кисти, опускает их в масло, соскребает остатки краски с палитры и протирает её, бережно складывает тюбики с краской в коробку и прячет её в ящик комода. Потом выключает свет и почти вслепую идёт в кровать. В комнате прохладно. От Эрики, спящей на боку, пахнет цветами. Хорошо.       Адриан не чувствует, но в это время Судьба уже подкрадывается к нему. Всё начнётся всего через неделю. Начнётся невинно: с кровавого нападения, разгромленного дома, бездыханных тел, горькой тоски, сжимающегося сердца. Дальше же… Дальше больше.       А пока волшебная, тихая весенняя ночь.