Первая ссора

Плюнула огнем и зашипела Догорая, черная свеча У тебя лицо невинной жертвы И немного есть от палача.

Очередная фура проносится мимо и обдает его облаком дорожной пыли. Он невольно морщится, совсем забыв, что лобовое стекло надежно защищает его от внешнего мира. Возможно, в этом-то как раз и кроется причина его остановки — он больше не чувствует себя в безопасности. Совсем. Месяцы притворства, конспирации и паранойи окончательно доконали его, да так, что заставили внезапно остановиться за несколько километров до пункта назначения и тупо сидеть в машине, не в силах двинуться дальше или уж хотя бы повернуть назад. За плечами остались два часа дороги. Раньше он преодолевал это расстояние одним махом, особенно в начале, когда все у них закрутилось, — тусклое зимнее солнце заряжало азартом, подгоняло, трасса стелилась гладкой лентой, машина мчала плавно, а бодрый рэпчик из колонок поднимал градус крутости еще на несколько делений. Да, он и тогда старался быть осторожным, но все же не допускал того, чтобы эта его осмотрительность съедала радость и нетерпение, чтобы ставила под сомнение саму цель этих поездок. Теперь же он вдруг вынужден был остановиться и серьезно задуматься: а стоит ли вообще ехать? Господи, как он устал! В десяти минутах езды будет поворот, а там останется проехать буквально чуть-чуть. Он сам выбрал этот отель, который пользовался популярностью разве что у шоферюг-дальнобойщиков да случайных путников. Длинное двухэтажное здание из серого бетона — зимой там было холодновато, а летом душно. Впрочем, поначалу им на подобные мелочи было плевать, а потом менять место встреч уже казалось глупым. Он услышал о нем случайно от Маркизио. Да уж, представить утонченного и элегантного Клаудио в подобной шарашке было сложно, но, тем не менее, именно он вынужден был застрять там однажды, когда проколол колесо и не обнаружил запаски. — Это уж точно была не лучшая ночь в моей жизни, — делился впечатлениями Клаудио, язвительно хмыкая. — Прикинь, захожу я туда, а в холле не протолкнуться — кругом куча мужиков, кто-то выезжает, кто-то въезжает, большинство, похоже, были с юга, я с трудом понимал, что они там тараторят. И на все эту ватагу — одна-единственная замордованная девушка-администратор. Выясняет, кто сколько полотенец стибрил и кто сломал унитаз. — Поймал бы попутку да добрался до приличной гостиницы. Делов-то! — Знаешь, надо было, но я что-то так умотался тогда, сил не осталось совсем… Короче, подхожу я к стойке, прошу номер, все дела… А девчонка эта узнала меня и говорит: «Вам, наверное, люкс?», — на этих словах он разразился смехом. — В этом их «люксе» штукатурка с потолка сыпалась! Он тоже улыбнулся, покачал головой и небрежно спросил: — Где, ты говоришь, этот райский приют?

***

Все организовал Сильвано. Действительно, к кому еще бежать за помощью, если не к родному отцу-агенту? Сам Буффон даже не потрудился взглянуть на отель, лишь набрал номер Сильвано и попросил его забронировать номер на долгий срок. И к тому же обеспечить строгую конфиденциальность, которая включала в себя даже доступ к черному ходу, — чтобы не светиться в холле. Как и следовало ожидать, агент несказанно удивился просьбе. — Где это находится, Джиджи? Не припомню такого названия… — На пути к Милану. Не заморачивайся, Сильвио, просто сделай. После невыносимо долгих секунд молчания: — Ты завел кого-то? — Да, пусть будет так. — Так зачем отель? И эти дурацкие условия? — Джиджи мог себе представить, как Сильвано недоуменно мотает головой, пытаясь уловить в бредовой просьбе крохи здравого смысла. Буффон и сам не прочь был бы их найти. — Давай арендуем квартиру — это проще и безопаснее, в конце концов! — Нет, — поспешнее и жестче, чем нужно было, выпалил он. — Нет! Агент был кругом прав. Но арендовать квартиру — это значило бы для Джиджи расписаться в собственном безумии. И словно выкрикнуть всему миру — а главное себе — «Да, у меня отношения, связь с мальчиком-вратарем». А номер… ну что номер? Приехал-уехал, будто и не было ничего. Кроме грызущего сладкого стыда, который всегда можно заглушить чем-то крепеньким. — Кто она, Джиджи? — с изумленным смешком произнес Сильвио. — Ради Иларии ты в свое время не городил такой огород. Кто она, ну? Неужто, La Belucci (1)? — Отстань, Сильвио! — простонал он в трубку. — Хоть ты-то не мучай! Сделай и не спрашивай! — Ладно, — вздохнула трубка голосом агента, — завтра все будет, не переживай! И Буффон знал, что это далеко не конец разговора. Неделю спустя он ехал по Torino Trieste (2) и впервые подрагивал от нетерпения и от предвкушения приятной ломоты во всем теле, которая обязательно наступит потом, после… Время неслось впереди него, и Джиджи не успевал замечать ничего вокруг. Очнулся только, когда подкатил к зданию отеля слишком близко, так что пришлось сдавать назад и оставить машину метров за триста. Повинуясь конспирации, одетый в идиотскую мешковатую толстовку, он выглядел дебилом-переростком в подростковой одежде, и впервые за долгое время почему-то забыл, что из капюшона все так же проглядывает полуседая щетина. Поднялся по черной лестнице на второй этаж и, усмиряя шаги, направился к номеру 21 (из Нью-Йорка глумливо помахал рукой Профессор). Дернул ручку и вошел… Да, там и вправду сыпалась штукатурка с потолка. Прямо на постель. А Сильвано позвонил на следующий же день. — Ты сошел с ума, — тихо прошелестел он в трубку, будучи уже конечно в курсе, какая именно «синьора» ждала Джиджи в номере. — Я знаю, — также едва слышно выдавил Буффон. — Это надо прекратить, слышишь, Джиджи? — Сильвано говорил все быстрее и быстрее. — Точнее не нужно было и начинать. Значит так: сегодня же я сниму бронь, и мы дружно забудем о произошедшем. Идет? — Нет. Телефон противно скользил в руке, а трубка изливала все известные агенту ругательства. — …нет, ты все-таки идиот! Ты хоть соображаешь, что если все вскроется, даже я не смогу уберечь тебя от громаднейшего скандала? — Значит я тебя уволю. Они пережили этот разговор. И Сильвано больше никогда не поднимал эту тему. Но Буффон почувствовал, как крепкое плечо агента, уже навсегда отодвинулось в сторону.

***

Новая несущаяся навстречу фура заставляет поморщиться. Он сдается и сворачивает на обочину, глушит двигатель и скользит бездумным взглядом по чахлым придорожным кустам. Все начиналось совсем не так. Несмотря на то, что несколько месяцев гнет ситуации рождал иные эмоции и наслаивал их одни на другие, он до сих пор помнил первые ощущения. Это головокружительный дурман собственного безумия, он заставлял упираться головой в облака и бродить, не касаясь земли кончиками пальцев. Чертова паранойя грызла нутро, он запрещал Джиджио писать и звонить, встречи назначались, как в шпионских романах, а главный страх — что вот-вот распахнется дверь номера и на пороге предстанут дети, Илария, а также священник местного прихода, а сам Джиджи даже не успеет прикрыть костлявый зад, — этот страх заполнял каждую клеточку тела запредельной чувствительностью, и Буффон ловил чистейший мазохистский кайф. Но самым главным безумием был, несомненно, тот жар, который охватывал Джиджи, каждый раз, когда он перешагивал порог номера. Он ни разу не приезжал вовремя, всегда заставляя Джиджио томиться в ожидании, и очень долго уверял самого себя, что эта старая, как мир, уловка позволяет не открываться до конца, — мол, у него столько важнейших дел, и потрахушки в паршивом номере далеко не первые в списке. И прошло достаточно времени, прежде чем он тоскливо признался себе в том, что боится приехать раньше Джиджио, что боится задохнуться от удушливого ожидания. Но Доннарумма всегда был на месте, и Буффон останавливался у двери, чтобы улыбнуться, наблюдая, как тот кидается навстречу. И все с той же, поистине маниакальной улыбкой, наполненной торжеством и голодом, он прижимал Джиджио к стене, вдавливал ребро жесткой ладони в ключицу и пробирался другой рукой ему в штаны. А затем сильнее, чем нужно, сжимал в кулаке нежно гладкий, чуть пульсирующий член и наслаждался тем, как темнеют и без того чернющие глаза Доннаруммы, как взгляд становится мутным, как дыхание опаляет губы… Он любил сидеть на полу, опираясь спиной о край кровати, слушать посапывание Доннаруммы, распластавшегося на всю ширину ложа, и смотреть на небо, проглядывающее через узкое окно почти под самым потолком. Почему-то в эти минуты Джиджи частенько вспоминал 2003 год, когда с ним приключился личностный кризис, и как он мучился бессмысленностью всего происходящего с ним. Тогда он без устали убеждал психолога, что ничего из достигнутого ему уже не нужно, что карьера, кубки и титулы, — мишура, и что плевать он хотел на каждого из тысяч желающих с ним поменяться судьбами. Но умудренный знаниями мозгоправ, который естественно ни черта не понимал в его жизни, тем не менее, сумел вдоблить в Джиджи необходимые истины. И теперь он глядел на кусочек неба за окном, вздрагивал вместе со всем зданием, когда мимо проносились тяжелые фуры, и старательно впитывал каждый момент жизни. И любил его. Он любил зарываться рукой в волосы Джиджио и, захватывая пряди в кулак, оттягивать назад голову, открывая напряженные мышцы шеи, скрытые горячей, от возбуждения покрытой мурашками кожей. Он любил подолгу рассматривать крепкое, налитое силой и молодостью, тело, и не верил стыдливому румянцу на щеках Доннаруммы. Он любил его крупные напряженные пальцы, испарину на лбу и сухие, чуть шершавые губы. А еще любил сыроватый холод несвежих простыней и удушливый воздух их номера. И когда лоб утыкался в ключицу, в ушах вибрировало тяжелое дыхание и отзвуки стонов, а на потную спину падали крошки штукатурки и заставляли мучительно вздрагивать тела, — эти моменты он тоже любил. И, тем не менее, каждая новая встреча все больше затягивала Буффона в лабиринт, построенный из сомнений, страхов и угрызений совести. Чистое удовольствие постепенно смещалось на второй план, освобождая место для постоянной тревоги и усталости. Внутреннее напряжение достигло наивысшей точки, когда он решился позвонить в Нью-Йорк. Черт его знает, что он хотел получить от этого разговора — благословения? И когда он неожиданно для самого себя начал путаться в словах и сопровождать их неуверенным мычанием, старательно не называя имен, трубка отозвалась буднично-хрипловатым голосом Пирло: — Не раскаивайся, Джиджи. Я знал, что когда-нибудь тебе надоест дрочить на мои фото. Буффон проглотил не начатую фразу и тоскливо морщась, прикинул, чего же ему хочется больше: врезать Пирло в челюсть или действительно пойти подрочить? — Pirlone (3), — бросил он в трубку и немного успокоился. Жаль, что Андреа — не весь мир. Это признание на какое-то время облегчило жизнь, которая все равно крутилась вокруг звонков украдкой, постоянных нервов, вранья и преступной рассеянности на футбольных полях. Об Иларии и детях он давно старался не думать в контексте Доннаруммы, не представляя даже, где найти наглости и цинизма для того чтобы поставить их на одну линию. Семья — это семья, это незыблемо и вечно. А связь с Джиджио тогда что? Безумие и необходимость, острая наркотическая потребность, которую рано или поздно придется с мясом вырывать из души. Блуждая среди собственных капканов, Буффон упустил из виду, что Джиджио тоже начал уставать. Он забыл, что молодость редко сочетается с терпением и выверенным умением врать и выкручиваться.

***

Еще на подходе к отелю он замечает на стоянке машину Джиджио. И это становится первым звоночком. С самого начала их связи между ними (усилиями Буффона, конечно) установилась договоренность не светить поблизости свои машины, и Джиджио, хоть и нередко посмеивался над «манией преследования», все же соблюдал правила. Но теперь предчувствия, порожденные интуицией, усталостью, а может и прогрессирующей паранойей, лишь укореняют нежелание Буффона переступать порог отеля. Потому что за порогом номера прозвенел второй звоночек. Джиджио стоит у противоположной стены и, запрокинув голову, смотрит в узкое окно под потолком и едва оглядывается на вошедшего Буффона. — Привет, — произносит Джиджи осторожным тоном. Впервые за долгое время он растерян и даже не решается пройти вглубь номера, лишь делает несколько шагов и останавливается у стены, словно ищет поддержки. Доннарумма кивает на его приветствие и молчит. — Зачем ты оставил машину на виду? — все же интересуется Буффон, хоть и чувствует нелепость вопроса. — Да кому я нужен! — неожиданно резко бросает в ответ Джиджио и поворачивается. — Или ты за себя беспокоишься? — За нас, — коротко поправляет Джиджи, ощупывая глазами фигуру Доннаруммы. Все то же крупное тело, гладкая кожа, только взгляд стал острее, а черты лица жестче. — Мне плевать! — Что случилось, Джиджио? Губы юного вратаря растягивает клоунская, издевательская улыбка, и прежде чем ответить, он немного картинно и безжалостно рассматривает Буффона. — Ты наконец-то решил поинтересоваться? Как мило… Буффон отводит взгляд и наклоняет голову, безропотно принимая этот упрек. Он справедлив. У них, в сущности, всегда преступно мало времени оставалось для разговоров, потому что Джиджи самолично создал для этого все условия. Страх. Какой-то глупый, нелепый, липкий страх. Не соответствующий ни его статусу, ни возрасту. Он понимал, что в разговорах обязательно всплывет тема их отношений, что решение рано или поздно должно назреть. И также понимал, что это самое решение не будет приятным или хотя бы удобным, оттого и старался, всеми силами старался не создавать для этого почву. Доннарумма был прав. Доннарумма устал. — Не паясничай, пожалуйста, — просит Буффон и с нажимом повторяет, — Что случилось? — «Сан-Сиро» меня больше не принимает (4), — тихо отвечает Джиджио и прислоняется к стене. Они так и стоят, друг напротив друга, и Буффону почему-то кажется символичным, что как раз посередине между ними стоит кровать. — Этого следовало ожидать, Джиджио, — слегка разводит руками Буффон. — Ты знаешь, что иногда нужно поменьше слушать агентов и прочих «приближенных» лиц. — Да? — вскидывает голову Доннарумма и почти выкрикивает. — А кого мне нужно было слушать? Тебя, что ли? Буффон молчит. — Что-то не припомню твоих советов, Нумеро Уно! — голос Джиджио сочится сарказмом, он приправлен горечью и отчаянной жаждой мести, словно свист миланских тиффози на совести Буффона. — Или ты был не в курсе моей ситуации? А вообще, зачем я тебе нужен? Пополнить коллекцию? — Ты не прав, — коротко бросает Джиджи и мучительно понимает, что не сможет ничего прибавить к сказанному. — Конечно. Прав у нас всегда ты. Я помню. Доннарумма расхаживает вдоль стены, а потом отворачивается к окну. Буффон молчит. Конечно, он знал о проблемах Джиджио с «Миланом», агентом и своей семьей. Эти бесконечные опрометчивые вбросы в прессу необдуманных высказываний. Метания Джиджио между «Миланом», «Реалом» и еще черт знает кем. Торги зарплат. Вот только даже с учетом нажитого опыта, не понимал, чем он сможет помочь. Да и какие, к черту, советы он мог дать Джиджио? Правильное питание и режим? Или мастер-класс по сейвам? Доннарумма и без него обладал отличной техникой. Разве что посоветовать не впечатывать соперников мордой в газон во время матча, даже если очень хочется? Или поделиться рецептом расслабления после особенно напряженных игр, — тайком выкуренная сигарета за углом всегда спасает? А во всем, что касалось смены клубов и поисков лучших условий, он был совсем не силен. Да и как, ради бога, мог бы он объяснить Джиджио философию преданности одной команде, которая становится основополагающей на всю жизнь? Что мог он посоветовать, если после перехода в «Ювентус» все остальные клубы рассматривались только как возможные соперники. И все. И как возможно было убедить Джиджио остаться в «Милане», если тот не чувствовал в этом острой потребности. Не всем так везло, как Буффону. Не все были освобождены от сомнений. Не для всех существовали головокружительные взлеты и оглушительные падения, черное и белое, «Ювентус» и все остальные. — Я устал, Джиджи, — неожиданно начинает говорить Доннарумма, но от окна не отворачивается. — Там я один в воротах, а за спиной свист. — Тебе нужно определиться… — начинает Буффон, но сразу же понимает, что все слова отскакивают от спины Доннаруммы и лишь сотрясают воздух. — Мне нужно прийти в себя! Я уже не понимаю, куда бежать? В «Милан», в «Реал» или сюда, в этот долбаный отель? Прости, Джиджи, но я устал от постоянного напряжения, от невозможности связаться с тобой, когда мне хочется, от того, что по первому твоему зову я бросаюсь перекраивать свои планы. Потом играю роль подстилки… — Не надо, Джиджио! — … и возвращаюсь снова разгребать собственные проблемы. Он поворачивается и смотрит на Буффона. Из окна за его спиной льется тускловатый запыленный свет, но блеск черных глаз заметен. И голос его в вязкой тишине звучит неожиданно звонко. — И вообще, я хочу прогрессировать. Понимаешь? И стать первым вратарем Италии уж точно. И я… Слышишь? Я заменю тебя в сборной. Буффон молчит. Первая ссора самая честная. Словами в ней бьют наугад, еще не зная всех слабых мест соперника и тем самым обнажая собственные неуверенности. Озвучивая свои намерения сместить Буффона с многолетнего трона, Джиджио ненароком выдал и свой страх — страх не суметь. А у Буффона неприятно сжимается сердце. И ощущения неизбежности течения времени захлестывает с новой силой. Конечно же, защищать ворота Италии на протяжении двадцати лет было уж очень почетно, но ему казалось, что за все годы он досыта накормил свое тщеславие подобными речами. И только на излете карьеры их вдруг стало почему-то мало. И Буффон с безжалостной ясностью понимает, что это конец. Он смотрит на Джиджио и знает, что любому другому на его месте он сразу же заткнул бы рот. Любому, кто осмелился бы сунуться с подобными заявлениями. Он смотрит на Джиджио, который застыл в ожидании, и понимает, что больше нет яростного желания снова и снова накрывать его своим телом и вжимать в жестковатый матрас кровати. Потому что когда при взгляде на молодого любовника внутри пробуждается не страсть, а почти отеческая нежность и бессильная жалость, это конец. Доннарумма молчит и ждет. Ну же, Буффон, скажи, что должен сказать. — Я надеюсь на это.

Эта грустная сага никогда не закончится, Мне не надо и надо, ты — моё одиночество, Я не драматизирую...

Джиджио оставался послушным мальчиком, продолжал хранить молчание, не звонил и не писал. А Буффон, как мог, заново штопал самого себя неумелыми хирургическими стежками, благодаря бога, что по регламенту чемпионата встречи с «Миланом» были редки. И проклинал сборную и сборы в Коверчано (5), которые неизбежно сводили его с Джиджио. Там среди тренировочных полей и вечерних посиделок он старательно делал, что должно, как капитан и как Буффон. И знал, что как минимум два человека не верят в этот спектакль, но молчат. Иногда ему даже хотелось, чтобы этот гнойник вскрылся, обрушился на него спасительным скандалом, чтобы обнажились эмоции, и выплеснулась душевная боль, потому как смиренное молчание ничуть не лечило, лишь слегка заглушало симптомы. Играя роль Джанлуиджи Буффона, он ловил на себе напряженные взгляды черных глаз и как ни в чем не бывало заключал Джиджио (как и многих других) в гостеприимные свои объятия. Под его рукой плечи Доннаруммы мгновенно деревенели, и от этого хотелось выть в голос. Ни единым словом, ни единым намеком не всплывал теперь в их разговорах отель, и Джиджи изо всех сил старался забыть обо всем, безжалостно стереть кровоточащие воспоминания. И почти так же сильно не хотел забывать. Держаться на плаву помогал как обычно футбол. Довольно скоро у него вошло в привычку задерживаться после тренировок и отшучиваться на вопросы команды — мол, в юности валял дурака, надо хотя бы теперь начать пахать; или прикрывался возрастом, — годы берут свое, стандартного времени тренировки уже не хватает. Излюбленным занятием теперь стала отработка одиннадцатиметровых, только не в роли вратаря, а в роли забивающего. Почему-то особым, мазохистским удовольствием стал для него вид залетающего в собственные ворота мяча. Голы самому себе, от самого себя, месть за все ошибки. В один из подобных дней на поле заглянул Кьеллини. Он уже успел переодеться, но вернулся и несколько минут наблюдал за серией ударов Джиджи. — Решил отобрать наш хлеб? — с улыбкой кивнул он на приземлившийся в сетку мяч. Буффон оглянулся: — Ну уж у тебя вряд ли получится отобрать. Матч с Азербайджаном навсегда останется в моем сердце (6)! Как и следовало ожидать, Джорджо добродушно чертыхнулся. — Идите вы все! Столько классных матчей было у меня, а вы все равно продолжаете талдычить об одном и том же. — Ничего не поделаешь, как-никак твой звездный час в качестве бомбардира, — обезоруживающе развел руками Джиджи и отправился собирать мячи. — Чего домой не уехал? — Соскучился, — ухмыльнулся Джорджо, заботливо подкатывая мячи к точке. — Может, заедем куда-нибудь, посидим? Перед очередным ударом Буффон оглянулся и вопросительно изогнул брови. Секунда и мяч прилетел в ворота, одновременно со словами Кьеллини. — Поговорим, — несколько иным тоном выделил он, а Джиджи напрягся. — О чем? — вместо желаемого равнодушия в голос просочилась тревога, а следующий удар вышел из рук вон плохо, мяч прошел за несколько метров от створа. Пирло бы точно заржал. — Обо всем, — подходя все ближе, Кьеллини пытался поймать его взгляд. — О «Милане», например… — Не надо, Джорджо, — отрезал Буффон и, глядя прямо ему в глаза, с нажимом повторил, — об этом не надо. «Об этом» он так до сих пор никому и не рассказал. И все-таки ломка…. Когда становилось совсем невмоготу, он звонил Пирло. — Поговорим? — вопрошала трубка голосом Профессора. — Нет. — Как знаешь, — вздыхал Пирло и начинал говорить сам. Обо всем: рассказывал как прошел день. Или жаловался на то, что еда в Нью-Йорке реально отвратительна. А потом вспоминал, что самую лучшую лазанью готовили в их школьной столовке. И сходу переключался на любимый гольф. Короче, забивал эфир как мог. Буффон молчал. Так проходило полчаса, иногда больше. Нередко прямо на середине монолога он отключал телефон. Пирло не обижался.

***

«Они никогда не проигрывали на «Сан-Сиро». Когда-то надо начинать. Сил не оставалось совсем. Должно быть, он оставил их вместе со слезами перед камерой, отдавая всему миру, посылая в каждый дом, где «скуадра» — не пустой звук. Шагая по коридору, Джиджи прекрасно знал, что ждет его в раздевалке и от этого хотелось выть. Вот если бы все онемели! Исчезли, испарились. Жизнь непредсказуемая штука, и для многих вполне возможно прошедший матч стал как раз последним шансом. Вот только одно дело рассуждать, а другое знать. Круг не замкнется: он начал в России, а закончил здесь. И не надо никаких слов. Все вода, тлен и дерьмо. Не надо. Буффон знал, что сможет заставить команду замолчать. Нужно только найти повод и начать первому, пока никто из ребят не открыл свой рот. И повод нашелся. В раздевалке царили кавардак и брожение. Покрикивая друг на друга, бурно жестикулируя, сталкиваясь локтями и спинами, футболисты обсуждали игру. Взвинченные до предела одни и отупевшие от обиды другие. Кто-то грязно ругался вслух, кто-то сидел на полу у стенки, большинство же сновали, не находя себе места. Часть из них даже еще не разделась, остальные бестолково трясли яйцами в полотенцах, безуспешно пытаясь выяснить, как же так, блядь, получилось?! И естественно, все стихли, заметив в дверях капитана. — Ну и какого хрена вы еще не переоделись? — максимально жестко спросил он, оглядывая притихшую команду. — Джиджи… — заикнулся было Флоренци и умолк, получив ощутимый толчок от Де Росси. — Что Джиджи? Полчаса прошло, вы сидите тут, как в зале ожидания, — неожиданно для себя он и сам начинал заводиться. Даже бодрости прибавилось. — Вы, парни, что-то перепутали. Здесь не пафосный сериал, второго дубля не будет. Он оглядывал скамейки, даже не пытаясь спрятать отвращение во взгляде. Команда замерла, толком не понимая, то ли начать одеваться по-быстрому, то ли наоборот не делать резких движений. Первым поднялся Кьеллини и деловито зарылся в сумке. Буффон же прошел к своему месту, стянул липнувшую к спине форму и внезапно заметил Дармиана, который сидел на скамье, как пришибленный. Слепое бешенство и обида зашли на новый виток. — Маттео, — позвал он обманчиво ласково. — Ты уже был в душе? Тот испуганно вскинул голову и отрицательно ею помотал. — И не будешь! — жестко припечатал Буффон и повысил голос, — В душ сейчас иду я! А когда вернусь, чтобы никого здесь не было. Всех касается! Он проходит в душевую и от души хлопает дверью. Прислоняется к ней и закрывает глаза. Полегчало. Вот полегчало. Раздевалка за спиной наполняется звуками шагов, гудением осторожных голосов и шуршанием одежды. Команда спешит выполнить пожелание капитана. И правильно! На хуй всех! Давно пора было позволить себе побыть гнидой. Не капитаном, не якорем, не героем, маяком, стеной, нянькой и папочкой в одном флаконе, а гнидой. Эгоистом и скотиной. И не кривиться от крамольной мысли — пусть сначала попробуют мой путь пройти без запинок, а потом уже открывают свои полные сочувствия рты. Горячая вода закутывает его в плотный кокон усталости. Слезы оттянули часть эмоций, нагоняй, устроенный команде, тоже сыграл свою роль. Поэтому когда он возвращается в пустую раздевалку, силы остаются только на то, чтобы мало-мальски привести себя в порядок и собрать сумку. Внутри стремительно разрастается пустота, и заполнять ее ничем не хочется. Он уже почти одет, когда по босым ногам пробегает холодок, сквозняком пробирающийся в приоткрытую дверь. Чьи-то осторожные шаги замирают прямо за спиной. Что это, шестое чувство? Но Джиджи затылком ощущает дыхание того, кого меньше всего сейчас хотел бы подпустить к себе. — Джиджи, — тихонько зовет Доннарумма. Голос его срывается хрипотцой и болезненно скребет у Буффона на сердце. Он не оборачивается. Он молчит. Он методично укладывает вещи в сумку. Он не раздумывая послал бы любого, кто сейчас посмел бы сунуться к нему, а сунулся как раз тот, кого он не сможет послать. — Джиджи… — Ммм? — вопросительно мычит Буффон. Но теперь замолкает Доннарумма. Слышно лишь, как поскрипывают подошвы кроссовок на мокрой плитке пола. Он нервно кружит позади, попадает в поле периферийного зрения и вновь уходит за спину, словно никак не может решиться и предстать перед взором поверженного капитана. А у Буффона от этого молчания и возни рождается новая волна тихого бешенства. Кажется, будто Доннарумма специально явился сюда, стервятником выжирать то, что чудом уцелело после встречи со сборной Швеции. И после их последней встречи в отеле. Буффон приказывает себе держаться, он почти уверен, что замки на сердце, разуме и теле уже успели заржаветь. Он оборачивается. А Доннарумма не похож на самого себя. Чем-то он напоминает провинившегося школьника — огромные плечи сгорблены, руки плетьми висят вдоль тела. На осунувшемся лице нервно дергается уголок рта, и горят глаза. Вот только в них больше нет ни гнева, ни страсти. В них блестит беспомощная паника. — Так быть не должно, — произносит он тихо и качает головой, впиваясь взглядом в Буффона. Что он хочет получить — спасение, утешение, отпущение грехов? Джиджи снова отворачивается и роется в сумке. Когда он начинает говорить, голос его спокоен. Все силы брошены к подножию этого спокойствия. — Но так есть, Джиджио. Потерпи четыре года, это не последний твой чемпионат, — последние слова все же вырываются, Буффон не успевает их проглотить. Это не упрек, не должно выглядеть, как упрек. Черт возьми, полчаса назад он почти что обматерил всю команду, а теперь с особой осторожностью подбирает слова, боясь сломить Джиджио. — Я не про себя… Услышав это, Буффон зажмуривается и резко выдыхает. Голос Джиджио, в котором начали проскальзывать истеричные нотки, сверлит грудь. Обида и возмущение вновь закипают смолой, поджигая защитные баррикады внутри. Наорать, послать подальше, выставить за дверь, отчитать, как пацана, — жгучие желания увязают в густом бессилии и ложатся на дно непоколебимого «нельзя». Так чувствует себя родитель, будучи не в силах наказать ребенка как следует. — Это должен быть твой чемпионат. Слышишь, Джиджи? Твой… — почти шепчет Доннарумма, и вновь Буффон затылком ощущает его близость. Он оборачивается и опускается на лавку, собираясь обуться. Губы дрожат в улыбке от напряжения. — А у меня уже был мой чемпионат, Джиджио. Самый лучший. Я его ни на что не променяю, так что не переживай уж так сильно за меня… Он замолкает и нарочито тщательно возится со шнурками, слушая лихорадочное дыхание Доннаруммы над головой. Молчание набирает обороты, насыщается нервами, напряжением и иезуитскими пытками. Молчание мерзкой змеей скользит меж ребер и выгрызает легкие. Уже не получается вдохнуть в полную силу, воздух застревает в глотке, от давления ломит в висках. — Прости меня, — голос Доннаруммы прокатывается по раздевалке, отскакивает от стен, ударяет Буффона с разных сторон, — прости меня… Он снова бьет наотмашь, наугад, но в цель. Буффон вскакивает со скамейки и резко сокращает расстояние между ними. Замирает. — Прости меня, — постоянно сглатывая, выдавливает из себя Доннарумма. Его сотрясает дрожь, голос взлетает ввысь на середине фразы и садится до хрипа в конце. Хаотичным взглядом он скользит по лицу и шее Буффона и кажется уже не видит ничего. Его душат рыдания без слез. И Буффон снова видит перед собой расстроенного мальчишку, который стыдится плакать, который так хочет казаться сильным. Джиджи знакомо все это, он уже многое повидал и знает, что только на закате карьеры такие вот мальчики вдруг становятся сентиментальными, как барышни. — Прости меня, прости меня, прости… — повторяет Джиджио и свешивает голову на грудь. Он хватается за плечо Буффона и больно впивается большим пальцем в ключицу. Его слегка пошатывает, а дрожь перекидывается и на самого Джиджи. — Прости меня! — Ну что же ты, Джиджио, что же ты? — он отрывает его руку от плеча и сжимает ее в своей. Он не знает, за что извиняется Доннарумма: за проигрыш ли, за все сказанные слова, за их больные отношения? Он не хочет разбираться в этом. Заставляет Джиджио поднять голову и посмотреть ему в глаза, повторяя скороговоркой: — Ну перестань, хватит. Не надо так… Жаркими ладонями он судорожно дотрагивается до его лица, бережно ощупывает, слегка похлопывая по щекам и шее, а потом прижимается губами ко лбу. Доннарумма всхлипывает и часто вздрагивает всем телом, а Буффон горячечно шепчет ему, не отрывая губ ото лба: — Успокойся, прошу тебя. Не надо, Джиджио, не надо. Это только кажется, что больно и страшно, перетерпи, потом будет хорошо. Ты слышишь меня? Проходят года и столетия, прежде чем обессиленный Джиджио затихает и оседает тяжелым грузом на руках Буффона. Тот похлопывает его по спине, подталкивая в сторону душевой. — Ну все, иди-ка умойся хорошенько. Еще будет время поговорить, иди. Взгляд Доннаруммы, брошенный у дверей душевой, пускает ему кровь, и это совсем не лечебная процедура. Он закрывает глаза и не может пошевелиться. Эмоциональная вспышка Джиджио взорвала к чертям все оборонительные стены, которые Буффон сооружал несколько месяцев. И он знал, что продолжение этого разговора взорвет и его самого. Внезапный импульс заставляет его подскочить к двери раздевалки и рывком распахнуть ее, чтобы увидеть стоящего в коридоре Кьеллини, который словно преданный и вышколенный слуга опирается на стену в ожидании. Джорджо смотрит на Буффона и кажется пугается его взгляда, но тем не менее улыбается робко и виновато, чуть пожимая плечами. От облегчения и сумасшедшей усталости подгибаются колени, Джиджи виснет на двери и стукается головой о косяк. — Джорджо, — произносит он, еле ворочая языком и глядя на Кьеллини мутными, словно от алкоголя, глазами. — Вот теперь не отходи от меня ни на шаг.

***

Он позволил Иларии уложить себя спать, как только добрался до дома. А потом проснулся среди ночи и позволил себе запереться в дальней ванной с бутылкой рома. Налакался до головокружения и позвонил Пирло. И, наконец-то, сквозь пьяную икоту, путаясь в мыслях и словах, захлебываясь дыханием, рассказал тому все. Пирло напряженно молчал и слушал, а потом, когда поток слов Буффона иссяк, он вместо пустых фраз утешения и подбадриваний, внезапно впервые рассказал ему о женщине, за которой чуть было не рванул в другую страну (7). В какой-то момент Буффону показалось, что он не знает человека на той стороне провода, — настолько изменился голос Андреа. Привычно ленивая манера речи исчезла, голос его звенел напряжением и каким-то глубинным отчаянием, он отдавал горечью, как лекарство. — Месяц, понимаешь? Всего лишь гребаный месяц, но его оказалось достаточно, чтобы практически перечеркнуть все, что было у меня раньше. Месяц, блядь! — он проглотил последний слог и сдавленно замолчал. Тишина гудела в трубке достаточно долго, перед тем как… — Я думал, я с ума сойду, Джиджи. Джиджи немного протрезвел, и стало легче. Теперь он задумчиво кивал и слушал, как в трубке то и дело щелкает зажигалка: очевидно, вопреки всем своим принципам, Пирло смолил одну за другой. — Почему ты мне этого раньше не рассказывал? — Стыдно было. В сокровенных слабостях всегда трудно признаваться. Я же думал, — резкий сухой смешок раздается в трубке, — я думал, что тогда легко и просто вычеркнул ее из жизни. А оказалось, что она там осталась навсегда. — А если меня не отпустит? — спросил Джиджи, одурев от алкоголя, мутной тошноты и круговерти разрозненных мыслей. — Если это не пройдет? Странный вопрос для человека, стремительно приближающегося к сорокалетию. Еще более странный для капитана, чья жизнь была наполнена великими победами, не менее великими поражениями и даже коррупционными скандалами. Но именно теперь он по-настоящему испугался, что уже не избавится от раздирающих разум противоречий: всесильной тяги к молодому вратарю и желания больше никогда о нем не слышать. — К счастью, все проходит. Иначе жизнь стала бы невыносимой, если бы мы бесконечно несли в себе все дерьмо, что с нами происходит. Пирло ответил то, что должен был ответить, умолчав лишь о том, что до сих пор вздрагивает, если замечает в толпе копну до безобразия обесцвеченных волос.

When you get older, plainer, saner Когда ты станешь старше, проще, разумнее

Он позвонил, когда в кармане уже покоился очередной скудетто, когда последняя надежда на кубок ЛЧ была похоронена, когда Буффон пережил и успокоился. Он позвонил, когда Джиджи уже мог совершенно уверенно позволить себе взять трубку. — Привет, — нарочито бодрым тоном начал Доннарумма, а Джиджи притворился, что не заметил потаенную неуверенность в голосе. — Это ничего, что я звоню? — Привет! Все нормально, — улыбнулся Джиджи. — Какие новости? — Знаешь, я решил остаться в «Милане». Захотелось поделиться и вот… — в трубке было отчетливо слышно, как он шумно перевел дыхание, словно воздуха хватало лишь на парочку фраз. — Ты уверен? — Да, теперь да! Как-то легче даже стало, когда определился. — И отлично. Теперь сможешь полностью сосредоточиться на игре, это бывает полезно, — Буффон постарался вложить в голос побольше оптимизма. Через небольшую паузу, когда Джиджи уже показалось, что разговор исчерпал себя, Доннарумма вновь заговорил: — Знаешь, Джиджи… Я хотел еще сказать, что был не прав тогда. Ну тогда, в отеле… Я сказал не то, что хотел сказать. Вложил другой смысл… — Оставь, Джиджио. Все нормально. — Нет, послушай! Тебе совершенно необязательно было разгребать мои проблемы или учить жизни… В общем, я теперь понимаю, что нахождение рядом с тобой и было уроками. В какой-то степени… — Перестань, Джиджио! Я сейчас расчувствуюсь, — легко рассмеялся Буффон. — Но я рад, что у тебя теперь все складывается хорошо. А если будет нужен бесплатный урок, — звони! — Можно? — Конечно, можно, — заверил его Джиджи и продолжил. — В любое время. — В любое? — уточнил Доннарумма и только теперь в голос его прорвались нотки разочарования. — Да. Джиджи понял, что хотел этим сказать Доннарумма и не решился. Да, теперь уже можно было разговаривать в любое время и совершенно свободно. Теперь уже ничего не горело, как тогда. Все прошло, и, тем не менее, осталось. Осталось воспоминанием, которое вряд ли сотрется. Первая ссора самая честная. И иногда хорошо, если она становится последней.