Омежка.

      Два года назад...       Винсент вошел в маленькую кухню. Черная плитка на стенах давила, делала её ещё меньше, так, что помутневший от боли и страха разум подстегнуло чувство замкнутости и обреченности.       — Больно, — прошипел омега, подставив под холодную струю истерзанные кисти в испачканных гноем бинтах. Ухватившись дрожащими пальцами за край испорченной ткани, слушал, с каким противным хлюпающим звуком отходят корки засохшей крови от свежих ран. — Как же больно!..       Старые бинты упали на пол, оголив некогда нежные омежьи руки. С прохладной влагой отошла вся оставшаяся грязь. Жгучая боль притупилась, стало легче.       Омега отошёл к столу. Левое бедро заныло, отдав тупой болью в поясницу. Винсент протяжно замычал, попутно перемещая вес на правую половину тела.       Винсент поднял взгляд на большое окно, за которым метель шустро гоняла большие снежные хлопья. На секунду в голове проскочило, что в такую погоду можно запросто замёрзнуть насмерть. По телу пробежала непроизвольная дрожь.       Он попал в эту «ловушку» чуть больше полугода назад; на улице клубился туманом плотный слой пыли, нагретый горячим воздухом. Лето вышло жарким — даже листья деревьев пожелтели и скрючились раньше времени. Глупый доверчивый подросток пятнадцати лет, готовый увязаться за всяким, кто пообещает дать ему так много, что он навсегда забудет о грязи, в которой готов был утонуть. Таким был Винсент. С тех пор в принципе ничего не изменилось — ему всё так же пятнадцать, и он по уши в дерьме.       Конечно, некоторые изменения в его жизни всё-таки появились, когда он доверился тому самому. Например, теперь он спал не на своей мягкой двуспальной кровати, раскинувшись «звездой», а на грязном матраце, нередко прикованный наручниками к батарее. Вы когда-нибудь пробовали собачий корм? Так вот, Винсент до сих пор не понял, как собаки едят это созверским аппетитом — еще ведь добавки просят. За это время ему выпала великолепная возможность перепробовать все виды собачьего корма...       — Чёрт! — вскрикнул омега, подпрыгивая со стула. Грубая ткань футболки плотно «прошлась» по его спине, задевая кровоточащие глубокие раны. На самом деле кожаная плеть с острым наконечником могла сотворить и не такое. Говорят, что она способна рассечь все плотно прилегающие друг к другу слои мышц до самых костей. Но больно было и без того.       Винсент вытер две крупные слезы и медленно присел обратно. Омега снова глянул в окно. Громкий щелчок ключа во входной двери заставил того вздрогнуть. Щёки обожгли настоящие слёзы, ручьями спускаясь по дрожащему подбородку на стол.       — Всё-таки не замёрз.       Винсент повернулся в сторону прихожей. Его альфа вскоре вырос на пороге, перекрыв собой свет из коридора. Длинная тень упала омеге на лицо.       — Будешь чай? — альфа подошел к омеге и обнял за плечи. Винсент тут же перекосился в лице, стиснув челюсти и поджав губы. Болезненный крик застрял где-то глубоко в горле. Нельзя было дать ему вырваться. — Так холодно сегодня... — продолжал вошедший, переместившись к плите и неторопливо водружая чайник на комфорку. — Я согрею тебя. — на лице расцвела улыбка — фальшиво натянутые уголки губ, сделавшие хитрый прищур глаз хищным. Отказываться было нельзя. Омега кивнул.       Вода вскоре вскипела, чайник предупредительно запищал. Альфа достал кружки и два пакетика зеленого чая, не забыл и про сахар.       — Держи очень крепко! — он сжал в руках омеги кружку. — Понял? Если выронишь, я не буду собирать осколки.       — Хорошо, — Винсент широко распахнутыми глазами смотрел на кружку в руках, сжимая её изо всех сил в страхе выронить. Он знал, что альфа точно не собирается устраивать ему чаепитие, но что он задумал, омега понять не мог.       Кипяток полился из чайника в фарфоровую ёмкость кружки. Омега сглотнул ком в горле, не спуская глаз со своих дрожащих рук.       — Винсент, ты сможешь дать определение слову «ожог»? — альфа наклонился к нему, свободной рукой убрал с лица омеги локоны, прилипшие к коже от слёз и пота.       — Это... след, который остаётся после того, когда коснулся чего-то горячего, — по-своему объяснил омега. Он и понятия не имел, как правильно это звучит по-научному, но это лучше, чем промолчать, иначе он бы сейчас не сидел, а при самом хорошем раскладе событий держался бы за челюсть, пульсирующую болью от чужого кулака.       — Почти... — чайник, ведомый крепкой рукой, сместился чуть вперед. Кипяток брызнул на руки омеги, взрываясь нестерпимой жгучей болью. Тонкие пальцы с двумя почерневшими ногтями разжались, выпустив тонкий фарфор. Острые осколки разлетелись по всей кухне. — Ожог есть повреждение тканей под действием высоких температур.       Омега прижал к груди обожженные руки, смотря на осколки на полу. Его затрясло, глаза наполнились слезами. Он ревел не от боли, а от предчувствия того, что его ждёт. Пока что Винсент лишь мог вообразить, как его лицом прокатят по осколкам, но этот альфа способен придумать что-то настолько извращенное, что «проткнутое» фарфором лицо казалось не такой уж плохой концовкой чаепития.       Альфа молча осмотрел его, и в повисшей тишине звякнула бляшка ремня. Он быстро вытащил толстый кожаный ремень из брюк и звонко шлёпнул им по своей руке.       — К батарее.       — Марк, нет! — омега вцепился в его мощные руки. За долю секунды он оказался перед альфой на коленях. В такие моменты Винсент забывал и о сбитых коленях, и о больных руках, даже бёдра и колени каким-то чудом быстро скрючились на полу.       Альфа наклонил голову и с безразличием посмотрел на омегу, стоящего на коленях у его ног. Он тяжело выдохнул и одним резким движением прижал обожженную руку ногой к полу. Марк скривился от крика, пронесшегося по квартире, мысленно забавляясь тем, как омега извивался в попытке высвободить обожённую ладонь.       Винсент посмотрел на распухшую красную кисть, чувствуя, как та пульсирует, с трудом разгоняя кровь. На что он только надеялся? Пора бы уже выучить за полгода, что все мольбы о пощаде бессмысленны и «попытка не пытка» здесь не работает. Еще какая пытка!       Омега послушно сел у батареи к стене. Он чувствовал, как дрожат его зубы и колени, слышал соприкосновение ресниц и своё тяжелое дыхание, а если бы сердце не стискивали рёбра и лёгкие, то оно непременно бы взорвалось от напряжения. И только спустя какое-то время Винсент понял, что руки его намертво прикованы ремнем. Вырываться смысла нет. Даже пытаться не стоит.       — Один раз в детстве я задел раскаленный утюг, и мой плач услышал отец, который был во дворе. Представляешь, как мне было больно?! — начал альфа, входя в кухню с утюгом наперевес. Он медленно разматывал шнур, решая, куда его лучше всего воткнуть. — И, знаешь, у меня на руке после этого остался здоровый келоид! Он не проходил месяца два, очень туго заживал, болезненно стягивал мою кожу! Я бы показал тебе, но он не оставил после себя даже шрама…       Винсент пялился на медленно нагревающийся утюг, стоящий неподалёку от его ног. Тепло от него медленно окутывало его, пока Марк не взял его в руки. Он плюнул на него — слюна испарилась за секунду.       — Милый... — альфа присел перед омегой, держа утюг примерно в десяти сантиметрах от нервно вздымающейся груди омеги. — Что такое келоид?       — Я... я не знаю!.. — крикнул омега, захлебываясь. Крепко зажмурив глаза, он отвернулся.