Слишком похожи

Лу Джитсу никогда не хотел становиться отцом одиночкой. Вот совсем-совсем, даже не думал о такой судьбе. Тем более, никак не ожидал, что станет отцом четырёх черепашек-мутантов, притом ещё и сам мутирует и будет жить в канализации. Но часть с отцовством особенно его потрясла. Четверо беспокойных мальчишек. С ним, в качестве примера для подражания. Хуже и быть не может. А, нет, может — это если бы они все оказались в распоряжении Барона Драксума, чтоб ему в Скрытом городе икалось! Ну серьёзно, какой из Лу Джитсу воспитатель? Он боец, да. Но по большей части актёр и тусовщик, любитель отрываться и гулять. О, как он гулял в своё время!.. Но не этому же он будет учить своих… детей? С детьми нельзя ничего испортить, это слишком большая ответственность. Вот он и старался, как считал, к лучшему, как мог. Он любил их, действительно любил — хоть и не сразу к этому пришёл. Сперва это был долг, смешанный с виной, ведь Драксум использовал его, Лу, ДНК для создания мальчиков. Кроме него некому было заботиться об этих детях, не Драксуму же! А уж потом он просто не смог оставаться отстранённым — они ведь называли его папой, обнимали… Лу никогда не был жестокосердным, а с возрастом и вовсе стал значительно мягче. Вспоминалось — и не раз — как репортёры-сплетники постоянно сватали его то с одной актрисой, то с другой, то с моделью, то ещё с кем-то… Завидный жених, говорили, ценная добыча. Холостяк, богат, красив и знаменит. В ту пору разговоры о семье навевали тоску, а то и ужас. Как же — ему и оставить любимый образ жизни? Остепениться? Кого и чего ради? «Дураком был, — самокритично думал уже Сплинтер. И радовался, что не рассказал сыновьям о своей прошлой личности. Решил: — Пусть они знают Лу Джитсу только по фильмам. Там он вышел поумнее и благороднее, достойнее, в конце концов, чем на самом деле». Он понимал, что, должно быть, знатно накосячил с воспитанием ребят, но мог честно себе сказать, что старался. Они были так на него похожи! С каждым прожитым годом Сплинтер видел это всё чётче. Каждый из них — его маленькое («Ага, маленькие! Уже меня переросли!») отражение. И при этом такие разные, точно каждый взял что-то своё и развил. Рафаэль… — Пап, ну он же плакал! — Сынок, этот дом не выдержит ещё и ньюфаундленда. — Он же маленький… — Сейчас уже в пол-тебя, а ты у нас сам не мелкий. А вырастет — вообще нас съест. — Руперт добрый… «О боги, дайте мне терпения!» — семилетний сын и щенок водолаза смотрят одинаковыми умильно-печальными глазами. — У «Руперта» наверняка есть хозяева, он же не беспородный, даже ошейник есть. Я взял вас в парк не для того, чтобы вы крали собак. Сын обожает животных, те обычно отвечают ему взаимностью. О, сколько их было, кошек, крыс, даже как-то удав завёлся! Сплинтер отчитывал его, запрещал… но не мог не восхищаться большим добрым сердцем Рафа. И огорчаться — его же неуверенностью в себе перед действительно важным делом. — П-пап? — Да, Красный? — М-может… мы можем выйти? Эм… сегодня снаружи очень здорово, знаешь… по прогнозу погоды п-передавали… — И это совсем не связано с реслингом? — улыбается в усы Сплинтер. Какие они наивные, его мальчики! Будто он не знает, куда они хотели пойти — после недели громкого шёпота по углам дома! — Неее… Да. «Правильно, сынок, нужно быть честным с отцом», — хочет он сказать, но только кивает скупо. Спустя пару минут Сплинтер из другой комнаты слышит многоголосое «Ура!» и Рафово: «Это мой план сработал! Мой план!». Да, его старшенький такой, хочет заслужить уважение братьев и одобрение отца. А ещё борется с комплексами. А ещё он очень любит родных и готов за них в огонь и воду. — Папа! Лео упал со скейта-у-него-болит-нога, но он-хочет-продолжать-кататься! — Лу и не знал, что можно настолько быстро говорить. Он спешит на помощь, зная, что Леонардо иногда чересчур упёрт, а серьёзность травмы может сразу и не заметить. Сильный ушиб лодыжки обеспечил дующемуся Синему постельный режим, а Рафаэль получил благодарный, гордый взгляд учителя. Ответственный старший брат, авторитет — то, что нужно его мальчикам. И утешал младших Раф, и подбадривал, если что-то не получалось… Пусть неловко, но искренне желая помочь. — Да ладно, вкусно же вышло! — Это когда Майки впервые попытался приготовить пирог, а тот подгорел. — Он же чёрный в-весь, — всхлипывая, говорит начинающий повар. Но всё-таки уже нет той тоски, что была в его голосе всего пять минут назад. «Хрум-хрум-хрум». — Вот видишь, я ем и ничего! Я и не сомневался. Очень… здорово хрустит. — Да ты съешь, что угодно. Мальчики смеются негромко, а у подслушивающего отца становится теплей на сердце. — Знаешь что, я буду твоим личным дегустатором! Как тебе? — Идёт! А я постараюсь научиться готовить так, чтобы тебе действительно нравилось! И ведь научился же! Или вот… — Донни, ты опаздываешь на обед! Пойдём, что-то ты совсем заработался. Гениальным мозгам тоже нужно питание. — Ничего мне не нужно. Отстань, у меня тут дело поважнее еды… — Ах, так? — негромко, но веско. — Что? Раф… Не надо, я… О нет. — Ма-а-айк! Дон говорит, что не хочет твоей супер-пупер яичницы! — ЧТО?! Микеланджело, уже многому научившийся, всё равно огорчается, слыша отказы братьев от его еды (крайне редкие), и, если что-то такое всё-таки происходит — не отцепляется от «жертвы», пока та не будет сыта. Сплинтеру всегда приятно вспоминать, как Донателло довольно улыбается после сытного обеда (скрывая, правда, но заинтересованный увидит) и благодарно кивает Рафаэлю, прежде чем уйти к себе с новой энергией к работе. Донателло… Порой Лу Джитсу умный сын пугающе напоминал Драксума. И дело даже не только в несомненных способностях к наукам (чем сам Сплинтер никогда не мог похвастаться), не в золотых руках и усидчивости. Методы достижения цели. Желание самоутвердиться, получить всеобщее признание своих заслуг, гордыня. Склонность к затворничеству и самолюбованию. А впрочем, последнее-то как раз от отца… только слегка гипертрофированное. У Лу не было собственного металлического бюста (насколько он помнил). И он не хотел бы знать, как и для чего Дон создал свой. Но рано или поздно происходили случаи, с успехом доказывающие, что Донателло — не Драксум, не нужно нервному отцу бояться за сына, представляя того подросшим в образе злого гения или союзником великого «учёного-воина-алхимика». И понимал, что нужно сделать всё, чтобы у мальчика не было соблазна ступить на тёмную дорогу. Со своей стороны Сплинтер хвалил изобретения зелёного умника, хотя, изредка раздумывая, как и что он сказал, самокритично признавал, что, вероятно, похвала выходила весьма своеобразная. Ну что ж тут поделаешь, если его самого так воспитывали? Ага, так, что он открестился от семейного дела, как только смог… Сам Сплинтер не желал неволить сыновей, но, кажется, всё-таки с предоставленной свободой тоже можно переборщить. Пока же, наблюдая за Донателло, очень старающийся отец приходил к выводу, что сын пытается, как может, компенсировать физическую уязвимость.  — Фиолетовый, что ты делаешь? Надеюсь, ты не покушаешься на последний кусочек моего любимого пирога? Застигнутый на кухне в позднее время сын подозрительно съёживается и, конечно, никакого ворованного угощения перед ним нет. Зато прямо на столе есть нечто мешкообразное из ткани и таз с водой. — Ничего. Совсем ничего, — ребёнок старается выглядеть независимым и «деловым», как когда читает или занимается своими «супер-важными» делами, от которых его не стоит отвлекать. Но Сплинтер видит, что что-то не так. Слишком Дон нервничает, его движения резкие, и — что же это? — у него рука дрожит. — Фиолет… Донателло, — крыс знает, когда стоит использовать домашние прозвища, а когда нет, — в чём дело, сынок? И что это? Мальчик пытается незаметно (что довольно комично выглядит) стащить со стола тканевый ворох, но понятное дело, у него это не выходит. — Я просто решил сшить… подушки, то есть, тканевые кресла. Да, кресла, ну знаешь, чтобы было удобно смотреть телевизор. Выглядит довольно приятно. И тебе будет удобно смотреть шоу. — И с таким серьёзным выражением лица врал Дон и не краснел даже. «Бесстыжий подхалим, — качает головой Сплинтер и отгоняет от себя неутешительную мысль, что он сам в последнее время слишком увлёкся низкопробными шоу, которые на удивление быстро затягивают. — Я всё-таки предпочитаю моё любимое кресло. Классика, а не какой-то там мешок. А ещё сын явно лучший лжец среди братьев. Не самое лучшее качество». — Кресла, значит? — раздумчиво повторяет он, и его осеняет: — И это совсем не связано с игрой в вышибалу? Буквально пару дней назад Дон нашёл информацию об одной игре с мячами в журнале и поделился ею с братьями. Те, конечно, восприняли её на «ура» и захотели попробовать. Только вот Раф запретил Донателло участвовать. — Нет, с чего бы мне быть расстроенным из-за глупой игры, которую я нашёл, а играют в неё братья? Ерунда, я… я просто решил заняться чем-нибудь более полезным. — Разумеется. Сплинтер понимает, что от него сейчас требуется «воспитательный момент». Это всегда то ещё испытание — подобрать нужные слова так, чтобы дети поняли правильно. И крыс-мутант прибегает к любимому способу: — Хм… Когда у кого-либо из вас, мальчики, проблема, я советую вам спросить себя: «Что бы сделал Лу Джитсу?». — Да, только мне — если бы у меня была проблема, а её нет! — этот совет не помог бы. Лу Джитсу же не… У него ведь не… не мягкая спина, которую братья бояться поранить! Он не… мягкотелая черепаха. — О, с каким отвращением произносит Дон слово «мягкотелая»! — Верно, он человек, — «Был им, во всяком случае», — думает он, и это всё ещё болезненно царапает. — А у людей вообще нет панциря. И они не могут быстро регенерировать. Тем не менее, как ты знаешь, он занимался боевыми искусствами, выступал на многих состязаниях… Прежде чем пойти в кино, где тоже все бои и трюки проводил сам, без дублёров. Ты думаешь, он никогда не получал травм? Донателло смущённо молчит, переваривая. Сплинтер же удовлетворённо улыбается в усы: ему удалось проломить стену обиды сына. — И остановился ли он? Нет. Итак, что же ты делаешь, Донателло? — Я хотел сшить защитный жилет на панцирь. Но ткань очень жёсткая, спина чешется и… Вот. — Дон предъявил отцу исколотые пальцы. «Да и, видимо, панцирь он тоже натёр», — отмечает Сплинтер, видя, что сын всё ещё старается не показывать ему спину, но двигается нормально, значит, ситуация не запущена. — Для начала возьми в аптечке антисептик, ты же помнишь, какой он? — Да, конечно! — Дон мгновенно приободряется — ему только дай волю покопаться в лекарствах, нравится ему читать состав и противопоказания, чтобы потом пугать страшными словами братьев. — Вот, возьмёшь его и заживляющую мазь. Только это, ясно? Вот и ладненько. А теперь насчёт твоей проблемы, которой вроде бы и нет. Твоя сила в твоём разуме. Неужели же ты не применишь её для решения? Он собирается загнуть что-то глубокомысленное насчёт поддержки семьи и усиленных тренировок (вдохновение на него снизошло), когда сын вскидывается и пылко восклицает: — Конечно! Я всё понял, спасибо пап! — Да? — переспрашивает Сплинтер, прикидывая, мог ли Драксум наделить черепашку способностью читать мысли. — Да-да, какая же отличная идея, как я раньше не додумался? Это так гениально и просто! Я создам себе бронепанцирь! И ещё боевой! Да, и для работы, с выдвижными клешнями! Приступлю немедленно! — Сначала обработай себя, торопыга! Сын понял, да немного не то. Впрочем, бронепанцирь тоже неплохо с одной стороны. С другой же… Стоило бы научить его больше верить в свои силы, полагаться на родных, а не только лишь на технику… «Брось, Сплинтер, ты же хотел, чтобы у них было хорошее детство, возможность развиваться, как им самим хочется, к чему лежит душа. Пусть. Главное, чтобы этот чудик не травмировался». — Эх, сынок, какой же ты… Забавный, — негромко говорит крыс, оставшись один. Но тут слышит удаляющиеся шаги. «Ну, ничего такого уж опасного я не сказал. А вот насчёт подслушивания стоит с ним как-нибудь поговорить». С Донателло, из-за его природы вообще было много проблем. Трионикс, мягкотелая черепаха — вид сам по себе достаточно агрессивный и сложный в содержании. С другой стороны, каймановые черепахи тоже агрессивны и кусачи, но Рафаэль, по меткой характеристике Лео — большой добрый мишка. Так что кто его поймёт, как там наследие влияет. Сплинтер перелопатил много литературы, какую только мог достать, на первых порах, выясняя черепашьи особенности. Он ведь не знал, насколько они будут похожи на своих природных, немутировавших собратьев. Так что, с ужасом прочитав обо всех болячках (с картинками), которые могут возникнуть у черепах, и способах их лечения, о необходимых для нормальной жизни рептилий условиях, Сплинтер был очень рад, что его мальчики взяли многое от человеческой анатомии. Но кое-что всё-таки прорывалось. Например, потребность в периодических «солнечных» (или, лучше сказать, «ламповых» ваннах. И в специальных витаминах. К огромному счастью Лу, у него всё ещё был доступ к счетам. Счастье не в деньгах… но зная, что они есть, всё-таки спокойнее. И остаётся только поражаться, как мальчишки не заподозрили. Впрочем, Донателло мог вполне себя — и не только — обеспечивать при желании. Проблема в том, что его братья ещё этого в полной мере не понимали, как и того, что трионикса-мутанта не стоит недооценивать, отчего временами вели себя грубо.  — Донателло? Было, с чего удивляться: обычно сыновья смотрели вместе с ним разве что марафоны фильмов Лу Джитсу, но никак не шоу. Тем более, они не вели себя настолько тихо, что он даже не сразу заметил присутствие Дона. Озадаченный, Сплинтер решил погодить с вопросами, но прошло уже два часа, а ничего не изменилось. Сын, понурившись, сидит рядом с креслом на полу, и выглядит мрачно. — Фиолетовый, ты решил переквалифицироваться в статуи? Хорошая идея, нашему дому давно не хватает какого-нибудь украшения. Дон даже не улыбается. И глаз не поднимает. — Я бесполезный, да? — произносит он, когда уже Сплинтер начинает считать, что ответа не дождётся. — Почему же? Вот, из тебя уже получился отличный компаньон для просмотра. Мозги после марафона шоу-реклама-реклама-шоу-перекус-реклама-шоу… уже плохо соображают, подкол вышел неудачным. Сын мрачнеет ещё больше и поднимается, собираясь уйти. — Не принимай близко к сердцу глупые шутки старой крысы и кого бы там ни было ещё, — говорит Сплинтер, чуть повернув голову в сторону замершего сына. — Есть существенная разница между тем, что мы говорим и что думаем. Тебе ли это не знать, Донателло? Да, умный сынок не любил говорить о своих чувствах, как и показывать их слишком явно. То есть, он мог подарить Лео на Рождество пижаму, зная, как тот мёрзнет, но не оставить записки и уж точно не дать понять, что это он — даритель. Мог составить Микеланджело компанию, когда Рафаэль и Леонардо были заняты своими делами, но поворчать — святая обязанность. Или вот ему, отцу, сделать что-нибудь приятное, массажёр, например… «А ещё взять и настроить в телевизоре только образовательные каналы». Ну да, некоторая мстительность в Доне тоже имелась. Сплинтер признавал, что работа Донателло в основном нужная и полезная, но ещё ему было приятно наблюдать за сыном на «танцполе» — любовь Дона к танцам точно передалась ему от Лу. Вспоминая об этом, уже не так странно смотрелся в компании увлекающегося своей работой и не любящего отвлечения Дона «ходячий позитивчик» по имени Микеланджело. Эксцентричный «художник на всю голову», мальчик нёс радость и краски в подземный мир. И его энтузиазм порой выплёскивался даже дальше, чем было позволено. Поэтому проще (и безопасней) было разрешить ему расписывать стены убежища, тренируясь в граффити, чем запрещать. И Сплинтер даже начал получать от больших рисунков сына эстетическое удовольствие, преодолев желание прикрыть глаза и развидеть безобразные кляксы (впрочем, мальчик прогрессировал и достаточно быстро и далеко ушёл от первых не слишком-то удачных попыток). Желание рисовать у самого младшего проявилось ещё в детстве.  — Пап, дейси! Сплинтер с удивлением смотрит на впихнутый ему на колени лист бумаги и переводит взгляд с него на сияющую мордашку сына и обратно. — Спасибо, сынок… — Не успевает он продолжить, спросив, что это такое ему дали, как малыш радостно обнимает его за шею и мгновенно убегает к играющим братьям. — Лео, дай синий фломастел! — Фломастер, Майки, — поправляет Леонардо, не упускающий возможности показать, что он-то уже говорит правильно. — Я так и сказал! Фломастел-фломастел-фломастел! «Дети…» Сплинтер прикрывает глаза, снова радуясь, что его сегодня так мало дёргают. А вчера был Большой день ванной… Кажется, до сих пор шерсть не просохла. И полы… Что труднее: купать четвёрку мальчишек — или выиграть Битву Нексус? До недавнего времени ему казалось, что второе… «Зато весело, — не позволяет себе унывать Лу. — Уж точно зрелище, как красноухий ныряет под воду и пугает Рафаэля, неожиданно выскакивая и брызгаясь, увлекательней и забавней боёв ёкаев. Или охота Майки за мыльными пузырями…» С мальчишками не соскучишься — и это хорошо, потому что у Лу Джитсу остаётся меньше времени, чтобы раздумывать о своей жизни и ошибках, которые он совершил. «Так и что же это у нас такое? — встряхнувшись задаётся вопросом Сплинтер, разглядывая детский рисунок. Большой серо-рыжий клубок в окружении четырёх поменьше — фиолетового, голубого, розового и жёлтого. — Хм…» И сердце согревает понимание, что этой путаницей линий хотел сказать малыш-черепашка. Так он объединил их в одну семью. Очень многие дети любят рисовать, это и понятно: увлекательный и интересный процесс, да и приятно одарить взрослых плодами своего труда, слушая восторженные похвалы. Со временем находятся и другие увлечения, но Микеланджело нашёл своё и с удовольствием погружался в творчество, когда только мог. Сплинтер радовался за него, ведь в своё время у него не было возможности заниматься, к чему лежала душа. Обучение, подготовка к великой миссии… Лу знал, что наделал ошибок, но, вспоминая себя прежнего, понимал, что не пошёл бы на многие поступки, если бы на него не давили так, не навязывали, не считали его жизнь предрешённой. Так что он решил предоставить сыну свободу и поддержку. Микеланджело, казалось, способен осветить своей радостью и вдохновляющим энтузиазмом любое помещение, где оказывался. Хотя и на него порой набегали «тучки».  — Смайли! — У меня имя есть, — недовольно ворчит младшенький на подскочившего к нему внезапно (в его манере) Леонардо. — Ну, чего ты сегодня такой бука, Донни покусал, да? — Не кусал он, — бубнит Майки, ещё больше насупившись. — Он вообще… — Чего-чего? — Лео демонстративно прикладывает ребро ладони к уху, якобы чтобы лучше слышать. — Он вообще ушёл! На свалку! Без меня! Майки демонстративно отодвигается от брата, изображая: «И не надо, мне и одному хорошо!». Только Лео не провести. Но не интересно же показывать свою осведомлённость прямо сразу, лучше вытащить из оппонента терпеливыми подталкиваниями. Или не очень терпеливыми, как получится. — Он тебе отказал? Обычно умник охотно берёт младшенького с собой, тот уже «натаскан» на полезные детали, к тому же лишними дополнительные руки не бывают. — Он ушёл, не сказав, что собирается уходить, и не позвал, — неохотно рассказывает Майки. — А мы всегда ходим туда вдвоём! Он же может проглядеть что-нибудь! Вот в прошлый раз именно я заметил постер Юпитера Джима и ту крутую лампу! А у него «радар» только на железки! Дальше слышится только неразборчивое «бу-бу-бу». Детская обида Майки, его надутая мордашка даже умиляет… И Лео, и подслушивающего-подсматривающего, якобы спящего в кресле под пледом Сплинтера. Старший брат предлагает младшему поиграть, отвлечься — и этот ход вызывает у отца искреннее одобрение пополам с удивлением. Леонардо, очевидно, знает, что делает. И наблюдать за ним, его ловкими манипуляциями — там слово вставил, и ещё слово, что-то спросил — одно удовольствие. Лицо Микеланджело становится более задумчивым, спокойным. И Донателло он встречает нормальным разговором, а не обвинениями. И всё проясняется. — Я видел, как ты собираешь сумку с красками и подумал, что ты хочешь заняться граффити. Не думал, что ты захочешь пойти со мной. — Спрашивай в следующий раз, хорошо? Я бы пошёл, ведь мой любимый брат важнее, чем рисунки. — Оранжевый, Фиолетовый, нет других мест в доме для болтовни? — вмешивается Сплинтер и, не слушая извинений, тут же сгребает сыновей в объятья: — Удачно, надо сказать! Я едва не проспал любимое шоу. Так что идите-ка, займитесь чем-нибудь полезным. Придержав Дона, отец ему шёпотом обещает: — А с тобой мы ещё поговорим о том, насколько допустимы одиночные вылазки. Позже — и снова чисто случайно! — Сплинтеру довелось услышать кое-что, о чём он до этого не знал, но, видимо, что было известно Леонардо. Донателло и сидел у Майка в комнате, и они негромко разговаривали при свете ночника. — Ты принимаешь указания Рафа и папы слишком близко. Они слишком волнуются. Раф-то, вон, уже ходит сам, когда пожелает, а он всего на год меня старше. Это вопрос осторожности. — Да, и именно поэтому мне нужно ходить с тобой. Ты же всегда увлекаешься и можешь что-нибудь не заметить. В позапрошлый раз… — Да-да, смотритель свалки едва нас не заметил. Я не просил тебя быть моим личным телохранителем. — Тебе и не нужно, брат. Ничто так не радовало Сплинтера, как находившиеся вот так, случайно, доказательства взаимной преданности и любви его детей. А вот получить подтверждение того, о чём он избегал думать, приносило горечь. Леонардо всё знал. Понял, наблюдая. И вывел братьев на разговор друг с другом. Нет ничего больнее видеть, как прирождённый стратег растрачивает свой талант просто так, когда мог бы добиться большего. А Сплинтер только смотрит и бездействует, потому что… Даже сам с трудом мог бы сказать, почему. Все его сыновья — замечательные, каждый по своему. И в каждом Сплинтер видит часть себя, словно каждый из них взял от него что-то и развил в себе. Продолжает развивать. С чего его понесло в такие размышления? Ах да, подслушанный (чисто случайно — снова, да) разговор сыновей. И, судя по всему, такие уже происходили не раз, а он и не знал. –…И мы все знаем, кто папин любимчик. То есть, Рафаэль лучше всего изображает Лу Джитсу, он помогает папе, тот его ценит. Очевидно! — Ну да, а я самый забавный, я же говорил! И папа подтвердил, слышали? — Да, ты не перестаёшь об этом напоминать! А единственный художник семьи не будет спорить с аж тремя старшими братьями насчёт степени отцовской любви. Только Сплинтер, похоже, замечает, что Леонардо не сказал ни слова о себе. И воспоминает кое-что. Лео уже говорил это, но так, между делом и никто (включая и самого Лу, к его стыду) не придавали этому значения. И складывалось впечатление, красноухий тоже не особо из-за этого переживает. Он говорил: «Я — самый нелюбимый сын». Примерно так. Обрывок разговора братьев пробудил и это воспоминание, и другие — взгляды, отдельные слова и жесты Леонардо, что давно должно было Сплинтера встревожить. Но нет. Слишком уж активно он пытался отстраниться от этого сына, потому-то и не заметил. «Ох, сынок, я не думал, что мои действия так тебя задевают…» — Да, до отрицания и картинного пренебрежения, будто оно само собой разумеющееся. Вернее, не хотел думать. Леонардо — особый случай. Без сомнений талантливый, да не в одной области, он мог бы добиться очень многого… Помимо наблюдательности (он знал о привычках своих родных, казалось, больше, чем они сами о себе знали) Лео так же был хитёр и умел составлять более извращённые планы, чем Рафовское любимое: «Ворвёмся и набьём морды!». Он предпочитал действовать не грубой силой и обычно добивался цели. «С его данными, да при должных тренировках…» Но Лу пообещал себе, что не станет делать из своих мальчиков «оружие», как того хотел Драксум. Он считал, что ребятам достаточно уметь себя защитить, а большие умения обычно навлекают большие же неприятности. И всё же, глядя на Леонардо, Сплинтер действительно сомневался в своём выборе. Хотя сын казался вполне довольным — своей ролью, местом в семье. Но… смутное ощущение, что он, как отец и сэнсэй что-то недодал, пожалел научить, оно преследовало его. И это — ещё одна причина, почему он сторонился Лео. Далеко не самая главная, но тоже весомая. А главная… Сын слишком похож на него. Больше, чем его братья. И именно на того Лу, каким он был до мутации, в самый бесшабашный период своей жизни. Шутки, приколы, каламбуры, постоянная улыбка и желание показать себя. Когда-то и Лу Джитсу был таким, легко, точно играючи расправляясь с противниками и любыми трудностями, чтобы затем предаться развлечениям. Наивность. И куда его это в итоге привело?.. Было больно видеть воплощение своих прошлых ошибок, и не хотелось, чтобы остальные дети, случайно углядев (будто бы) его расположение к подобному поведению, взяли дурной пример. «Кого я обманываю? Мне страшно. Страшно, что Лео попадёт в беду, что утянет за собой и братьев — я-то хоть один был. От меня, правда, тоже многое зависело, а я этим пренебрегал…» А ещё его пугала мысль, что косвенно в любой беде будет виновен он сам — как вмешательством, так и невмешательством. «Понаблюдаю, — решил он, промаявшись без сна ночку. — Там видно будет, что делать. Может, поговорю с Леонардо, может — со всеми. Вот же ж! Не думал, что кто-либо из них мог подумать, будто я их не люблю». Он ведь действительно давал своим сыновьям больше открытых проявлений привязанности, чем его собственные родители. А вот, оказалось, этого мало. Всё-таки не удалось правильно распределить свою любовь между мальчишками.

***

На наблюдение за Леонардо и составление примерного портрета ушло больше времени, чем думал Сплинтер. Сын мог быть неуловим, точно чуял, что что-то не так, и целенаправленно маячил где-то на периферии. Но постепенно картинка-таки складывалась — и из воспоминаний, и из наблюдений. Лео действительно подавал здравые идеи насчёт героических миссий… Те, которые, хоть и менее героические, чем черепашкам хотелось, но являлись отличной тренировкой. Не слишком сложные, с риском как можно меньшим, но дающие ребятам почувствовать себя если не крутыми героями, то хоть полезными. Впрочем, с самооценкой у мальчиков был полный порядок, они могли превратить «сносно сделанную работу» в «идеальную» и устроить по этому поводу вечеринку.  — Итак, мы супер-команда, мы Дикие Псы! Мы победили злых… гадов-похитителей бумаги! — вещает Раф. — Теперь мы можем взяться за что-нибудь посложнее. И… — О, брат мой, — подкравшийся Лео обнимает брата за плечо, то есть, куда достаёт и говорит с явным оттенком пафоса: — Это только начало. Первая ступенька к становлению нас героями, как Лу Джитсу. И мы… — Можем взяться за того Кромсателя с Лонг-Айленда? — с надеждой (и некоторой опаской — совсем чуть-чуть) спрашивает Майки. — Нет, до него мы ещё не доросли. Помните, братья мои, — Леонардо вещает, гордо подняв голову и покачивая (для важности, видимо) пальцем, — тяжело в учении — легко в бою. Как говорят, чтобы научиться пришивать пуговицы, нужно пришить сто штук. — Какие пуговицы? Ты бредишь? — тоном «вот же психи-родственники у меня!» спрашивает Дон. — Я о том, что мы должны как следует натренироваться, прежде чем браться за настоящие важные дела! Мальчики спорят быстро и тихо — неразборчиво для подслушивающего старшего мутанта. Но в итоге, до того, как отец успевает решить, нужно ли его вмешательство, его мальчики приходят к согласию — Лео не выглядит слишком-то довольным, хоть и примирившимся. Больше ничего путного черепашки тогда не сказали, разве что пару раз после — про изничтожение вредных насекомых, что теперь являлось их целью, хоть они, кажется, не знали точно, как подойти к этому делу. «Ну, если они решили бороться с тараканами или осами — пусть… У Донателло есть защитные костюмы. Да, они будут в порядке». Немного тревожила только оговорка Лео, мол, «это мы виноваты в их распространении», но Сплинтер сказал себе, что должно быть детишки разворошили какое-то гнездо, а теперь — и это повод для гордости! — хотят исправить свою ошибку. Ему не нужно вмешиваться. Да и другие вопросы, вернее, изначальные, волновали больше. Нужно ли ему что-то делать со мнением Леонардо? Сплинтер не был уверен. Сын был невероятно на него похож — в этом он убеждался раз за разом. Нельзя поощрять… Но разве можно допускать, чтобы мальчик считал себя нелюбимым отцом? Думал он об этом, думал… маялся бессонницей. В одну такую ночь неожиданно столкнулся на кухне с тем, из-за кого волновался в последнее время. Разумеется, не может быть, чтобы Лео знал… просто мальчику тоже не спалось, и он, одетый в голубой пижамный костюм (ведь мёрзнет, единственный из братьев!), встал приготовить себе какао. — Привет, пап, — поздоровался сын, слегка улыбнувшись в кружку, над которой поднимался ароматный парок. — Я там тебе оставил подогретого молока… И ещё пирог есть. — Спасибо, Леонардо, — кивнул Сплинтер и, довольный, взялся за прикрытую салфеткой вкусняшку. Они сидели за столом, как ни удивительно (ведь обычно мальчишки быстро разводили беспорядок, а потом ели в общем зале или где придётся), и в довольно-таки комфортной тишине. Лео не болтал без умолку, как он привык, Сплинтер тоже не горел желанием открывать рот. Что он мог сказать? Спросить, не чувствует ли себя сын лишним, или, например, «Так ли я ужасен как отец?»… Наивно, глупо — даже для него. Всё-таки, хотелось бы думать, что после всего, свалившегося ему на голову, и всех этих лет, он набрался какого-никакого опыта и уже не настолько непроходимо глуп. Но Леонардо, допив какао, ушёл, пожелав негромко доброй ночи. Странно, но под утро Сплинтер наконец всё для себя решил, даже удивился, с чего бы так долго над этим раздумывал. Никакой катастрофы ещё не произошло и произойдёт ли — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить! — большой вопрос. Может, он, Лу, развёл панику на пустом месте! Мало ли, может, настроение такое было у сына или просто ляпнул он так, не подумав… В конце-то концов Сплинтер делал для своих детей всё, чего не делали его родители, не скупился на открытые проявления любви, не говоря уж о тех, что оставались неизвестными для мальчиков. Вроде таких «мелочей», как сокрытие от Драксума и не упоминание семейного дела. И Леонардо в порядке. Что же насчёт страхов Лу Джитсу… Всё-таки Лео — не он. Мальчик действительно одарён, но должен сам решить, что делать. Он может отлично вести братьев… если захочет. Пока же главенствующая роль у Рафаэля и только сами мальчики должны разобраться меж собой — учитывая, что Раф, при всей своей доброте сердца, заботе о родных и жажде справедливости, никакой в стратегии, хоть и пытается учиться. «Мальчики разберутся, вместе они отлично друг друга уравновешивают, — сказал себе Сплинтер. — Я же понаблюдаю и в случае нужды вмешаюсь. Да что может случиться? Не наткнуться же они случайно на логово Барона-не-к-ночи-будь-помянут-Драксума?»