Я хочу рассказать тебе

            Ты снова заламываешь руки, волнуясь, и отчаянно пытаешься мне что-то сказать.       Это не столько смешно, сколько жалко, потому что сейчас ты похож на аквариумную рыбку, безвольно двигающую ртом: несмотря на все усилия, она не может ничего сказать, а её, в свою очередь, никто и не хочет слышать. Я тоже не хочу тебя слышать, потому что твой голос гипнотизирует с первого слова, а потом, ночью, я не могу заснуть, думая о своём тотальном одиночестве.       И о тебе.       На твоих худощавых руках неровными розовыми линиями красуются порезы; точнее — уже шрамы, которые так и не смогли затянуться после твоего последнего приступа. Я печально усмехаюсь, рассматривая их. Ты никогда не любил себя, не любил свою жизнь и всё то, что тебя окружает — эти фразы сквозь плач ты сам выкрикивал мне по телефонной трубке, и тогда я подрывалась и бежала к тебе, ведь не хотела, чтобы ты что-то сделал с собой.       Я отвожу взгляд от твоих израненных запястий и устало прикрываю глаза. То, что мои руки крепко сжаты в кулаки, я замечаю не сразу (стоило ли это замечать?).       Я всегда опаздывала, когда тебе было плохо. К тому времени ты уже успевал оставить на себе новые раны ножом или своими же ногтями расцарапывал руки до крови. Иногда ты вырывал целые пряди своих волос. Но чаще всего — отказывался от еды на целые дни, и я, дурёха, приходила и кричала на тебя, пичкая тебя всем, чем только можно.       Я отвратительная подруга, знаю.       Тот день я помню так хорошо, будто он был вчера. Тогда мне пришлось задержаться на подработке: клиенты рвались в магазин, как бешеные псы, и у меня не было времени передохнуть. Но главное — по чёртовой невнимательности я оставила свой телефон дома.       Чувство чего-то ужасного не покидало меня весь рабочий день. Я знала, конечно я знала, что ты, как обычно, позвонишь мне в шесть вечера, чтобы рассказать, как проходит твой день. И что мы вдвоём будем чертовски счастливы, если сегодня ты чувствуешь себя хорошо.       В тот день всё было далеко не хорошо.       Вырваться из здания мне удалось только к восьми вечера. На улице стояла морозная зима, и холод нещадно колол мне уши и шею, пока я вот так — без шапки и шарфа — бежала к тебе домой.       Твоя девятиэтажка служила мне путеводным маяком. Она была моим спасением.       Один. Два. Три... Шесть. Семь... Десять.       Одиннадцать.       Я прослушала целых одиннадцать гудков на домофоне, прежде чем железная дверь вдруг открылась: какая-то незнакомая мне женщина вышла из подъезда. Я мгновенно ринулась внутрь, пролетая один лестничный проём за другим. В мыслях я уже прикидывала то, как отчитаю тебя и попрошу сделать копию своих ключей, чтобы я всегда могла прийти к тебе. (Ты так и не сделал.)       Я звонила и стучалась тебе в дверь, но по ту сторону стояла тишина.       Ты не открывал.       Тот факт, что дверь твоей квартиры открылась, стоило мне ухватиться за ручку, меня не удивил. Ты снова забыл закрыть дверь на ключ или не посчитал это нужным. Но я не против сделать это за тебя, клянусь, я не против, лишь бы...       Я прошла в гостиную, окликая тебе по имени. Мой внутренний голосок всё громче и громче нашёптывал приближающееся безумие.       Помнишь ту игрушку? Плюшевый синий зайчонок, которого я подарила тебе несколько лет назад. Я думала, что ты его уже выбросил, но в тот день заприметила его на камине. Он и сейчас стоит у тебя — я это знаю. Видимо, этот заяц и правда для тебя что-то значит.       Сглотнув ком в горле, я направилась на кухню. Всё равно оставался маленький, крошечный шанс того, что тебя просто не было дома.       В следующее мгновение сумка, притащенная мной с работы (после неё я сразу побежала к тебе), вывалилась у меня из рук.       То, что я испытала в тот самый день, в ту самую минуту, невозможно описать словами. Я до сих пор надеюсь, что забуду те чувства когда-нибудь, но даже сейчас, через год, они всё такие же яркие. В окружении таблеток ты выглядел, как...        Я не знаю, как. Всё расплывалось у меня в глазах, и я была готова упасть рядом с тобой и рыдать-рыдать-рыдать.       Я не знаю, как среди всего этого сумасшествия нашла твой наполовину разряженный телефон и вызвала скорую. Она приехала — боже, она приехала! — вовремя, и тебя забрали прямо у меня на глазах.       Я не знаю, что было потом.       И не знаю, почему ты не возненавидел меня за это опоздание. Если бы я пришла к тебе раньше, хотя бы на полчаса, ты бы... Я бы...       Когда я вернулась домой, то сразу кинулась к своему телефону.       Двадцать семь пропущенных и десятки непрочитанных сообщений.       Твой организм очень крепок, и я благодарна судьбе за это, потому что если бы не он, ты бы сейчас не стоял передо мной и не говорил какие-то милые глупости, которые я уже не различаю на слух. Да! — наконец-то я перестаю слышать, а, может, просто слушать тебя, погрузившись в вакуум собственных переживаний.       К сожалению, я не могу остаться там надолго, ведь ты настойчиво тормошишь меня за плечо.       ...Я заглядываю в твои голубые глаза и мягко говорю:       — Всё в порядке.       Но ты не убираешь руку. Вместо этого ты тянешься ко мне второй рукой тоже и приобнимаешь меня, укладывая голову на моё плечо. Я не знаю, куда девать свои руки, поэтому заламываю их за спиной — всё-таки, мы во многом похожи.       Потом ты говоришь мне что-то откровенно-личное тихим голосом, и мелкая дрожь пробирает моё тело.       Ложь.       Ты лжёшь мне, чтобы я подумала, что я что-то для тебя значу.       — Спасибо тебе, — почему-то мне кажется, что ты вложил в эти слова всю свою душу, и через секунду чувствую, как что-то холодное стекает по моим щекам.       И я вот я уже неловко поднимаю руки и обнимаю тебя в ответ, бросая беглый взгляд на твои оголённые изрезанные запястья. Мы стоим так ещё некоторое время, стискивая друг друга в объятиях глупо и странно, но я всё равно счастлива.       Знаешь, я ведь тоже люблю кроваво-красные узоры — только вчера на бёдрах у меня появилась парочка новых.       Но я позабочусь о том, чтобы ты никогда об этом не узнал.