my way

У Хонджуна настроение в цвет погоды: серое, в уши через тонкие чёрные провода тянется высокий скрим, а на запястье под толстым слоем кожаной перчатки тускнеет и растворяется незаметно «люблю». Хонджуну плевать, если честно (если почти честно) просто погода ни к чёрту, волосы путаются, и соулмейт кому-то говорит то, что должен говорить ему. Думать над этим — процесс губительный. У Хонджуна всё неправильно, и сам он и всё вокруг него. У Хонджуна волосы чуть ниже плеча, рвано стриженные, кожа протестующе тёмная, и, как протест серой погоде, зелёные берцы и красные губы. Весь он хаотичный, ломанный. Не такой. У него мир россыпью, жёлтыми букетами амелий и с тошным привкусом мятной жвачки. Хонджун больше не смотрит на запястье, думает, что это лишнее. Он думает, что его соулмейт — самый потрясающий, самый яркий пример чужих разочарований. Хонджун больше никогда не хочет смотреть на своё запястье, закрасить тушью и забыть, избавиться, словно никогда не было и не могло быть. В лицо — ветер, а под колёсами — сырой асфальт. Хонджун ненавидит каждую из своих слабостей. Скорость и его неизвестный соулмейт — главные из них. А ещё Хонджун немного ненавидит себя, потому что его слабости неотвратимо становятся его смыслом. Дождь льёт так, словно хочет затопить город. Волосы темнеют и тяжелеют, вот только у Хонджуна сегодня протест серой погоде и подводке на глазах. А ещё он хочет разбиться об асфальт солёными брызгами. Хонджун не верит в судьбу, и в себя он тоже не верит. Поэтому скорость прибавляет с каждым километром. У него всегда так: сердце нараспашку, оголённое, как возбуждённый нерв, но этого никому не видно. Хонджун страдает самонепониманием, самокопанием и откровенной глупостью, вот только чувство жалости никогда не было его выдающейся чертой. Вот только. — Вам куда? Полувзгляд. Хонджун поздно понимает всю глупость затеи, когда почти влюбляется в уголки чужих губ. Кожа у парня загорелая с серыми разводами сосудов на приоткрытом запястье. — В пригород. Дорога за город — словно прогулка сквозь океан, а в груди мириады будущих ураганов и вспышки, вспышки, вспышки — пытаются согреть в столь дрянную погоду. — Чонхо, — тихо говорит он. Хонджун хочет ответить, что ему плевать. Он не врёт, но… — Хонджун. Хонджун думает, что с ним происходит что-то странное. Чонхо — мокрый, яркий, буквально фарфоровый в серых потёртых джинсах, вызывает в нём куда больше ощущений, чем вся его привычная жизнь. Хонджун — редкостно глупый. Он лишь кивает, когда Чонхо просит остановить байк у высокого железного забора и пишет свой номер телефона у него на руке: Вдруг пригодится. Хонджун звонит тем же вечером, отчаянно убеждая себя в том, что просто ошибся. Чонхо, к счастью — или же сожалению — трубки не поднимает. К счастью, всё же думает Хонджун и повторно обводит номер на руке ярким маркером. Наблюдать за бегущей строкой на своём запястье — одно из самых болезненных занятий. Хонджун пришёл к выводу, что иногда бывает и физически больно. Они такие острые, эти ровные пурпурные буквы на коже. Они его главная боль. Всё дело в них, да, всё дело в них, а не в том, что для Хонджуна самоистязание — второе любимое занятие, после ста сорока на спидометре. Жизненный коллапс, где он разбивается чёртовой карикатурой о мокрый холодный день, а экспрессия чувств отчаянно приближается ко дну, мгновенно возводя их в абсолют. Хонджуну последнюю жизнь плохо. Поэтому губы у него сегодня в чёрной помаде, и номер телефона Чонхо теперь чёрным маркером на первом листе скетчбука поверх карандашных набросков. Жирная тёмная дуга пресловутой подводки вокруг глаз и берцы сегодня тоже чёрные. Хонджун хочет, чтобы его окружали яркие цвета, но идти вразрез тучам, что в лужах под подошвой, не может. Или всё же не хочет. Хонджун плохо понимает, чего он на самом деле хочет: перестать мучить себя, или больше никогда не подвозить промокших насквозь незнакомцев. Увы, Хонджун хочет нажимать вызов, пока Чонхо не ответит. Или пока рука не онемеет. Он сам не знает, почему. Под утро погода сходит с ума: льёт и громыхает. И Хонджуну кажется, что и он вместе с ней. Может быть, она тоже не может дозвониться Чонхо и в сотый раз вырисовывает чёртов номер на руках, в блокноте и на стенах. Хонджун считает, что он не несчастный, а глупый, когда смывает с кожи размытые тёмные пятна: пропадает цифра за цифрой. И снова выводит их, но уже по памяти, и обводит красным. В глаза бросается. Ярко. Хонджуну это ни разу не нужно, но сегодня (сейчас) ему хочется быть красивым. Он делает укладку и красит глаза — едва видно. Хонджун хочет, чтобы его не видели, чтобы не смотрели, поэтому надевает школьную форму и идёт пешком, ведь так делают все остальные. А Хонджун отчаянно хочет, чтобы и у него всё было, как у остальных. Как нужно. Правильно. Хонджун плохо понимает людей и совсем не понимает себя. Голова — сплошной ребус. Он правда старается, но дожди в его маленьком мире катаклизмом. Крупные капли дождя портят укладку и прижимают его к земле, и Хонджун неторопливо кренится. Он не считает себя знатоком человеческих эмоций, но с ним творится что-то. Хонджун бы с радостью переплавил мысли в пули и стрелял ими в собственную грудь. — Сука, — тихо шепчет Хонджун, когда наступает в лужу, в которой, казалось, если шагнуть дальше, можно даже утонуть. — Да брось… Голос через толстый слой марли, где Хонджун ненавидит буквально каждый сантиметр этой лужи. Чонхо. — Это нормально, когда вот так, — говорит он, и Хонджун почему-то верит. Хонджун бы спросил, если бы ему позволили, но Чонхо снова возмутительно мокрый, светлый, яркий, в кедах на голую ногу — и Хонджун буквально влюблен в его гладкую кожу, что видна за белым воротником школьной рубашки. Чонхо весь — яркий, звонкий, потрясающий. Правильный. В его глазах отражается небо, а не как у Хонджуна — лужи. У Чонхо под ногами океаны, а в руках — лето. Хонджуну нравятся такие штуки. Ему отчаянно нравится всё в Чонхо. Хонджуну нравится он, и всё в нём: такое светлое, тёплое, настоящее. Он скорее чувствует, чем знает. — Может… прогуляем школу? — Извини, у меня день… важный. А у Хонджуна жизнь не особенно. В ней всё слишком долгое, вязкое, тягучее. В этом весь он. Его суть — прогулка сквозь толщу болотной тины. Он хочет сказать, что Чонхо настоящий, нужный, своевременный. Его. Но: — Может быть, завтра?.. Чонхо пожимает плечами: ему всё равно. И Хонджуну тоже. Он убеждает в этом себя. Выходит паршиво, но он старается. Пытается не сгореть под аккомпанемент точечных ударов где-то за рёбрами. Его психолог называет это виктимностью. Чрезмерные желания страдать и чувствовать себя жертвой. Хонджун, вроде бы, слушает и даже кивает, а в конце сеанса оставляет на столе стодолларовую купюру. Для Хонджуна всё куда проще — он без чего-то важного в жизни. Он не взрослеет, не умеет, и совсем не стремится к этому. Ночью Хонджун вырывает лист с номером Чонхо, рисует на обоях чёрной тушью, а ближе к утру ему снятся чужие искусанные до мелких болячек губы; всё это неправильно, нелепо и абсурдно, что Хонджун улыбается уголком рта, поражаясь причудами своего сознания. Он больше не хочет знать, что по улицам до сих пор барабанит дождь. Выйдя из подъезда, можно утонуть, а в квартире и того хуже — пустота Хонджуна пугает больше дождя. Он неотвратимо ненавидит серость, не терпит мокрые волосы и тяжёлый запах сырого асфальта. Да и то, что с ним происходит, он тоже не любит. Хонджун хочет лететь на землю мокрыми каплями, разбиваться брызгами и сливаться водопадами. Он слишком громко думает о Чонхо: закрывает большим пальцем яркие пурпурные слова на запястье и рисует образ промокшего парня с дороги за городом, с самой яркой, потрясающей улыбкой и стекающей по щекам тушью. Такому правильному. Искреннему. Настоящему. Такого, каким Хонджун всегда хотел быть. И таким, каким ему никогда не стать. У Хонджуна на запястье буквы бегут быстро-быстро: сраный лепет подростка без комплексов. И Хонджун не может остановить себя от кривой усмешки — чьё-то запястье обречено на минимальный набор слов. Наверное, так только с ним, и лишь ему необходимо искать спасение в ровных пурпурных буквах. Это как фьюжн, уверяет он себя: открывает новые грани мира, жаль только, что ему это совсем не нужно. Хонджун не хочет больше видеть, как ползёт мелкая строка по коже, буква меняется буквой и собирается в слова. И ему всё ровно, честно, но почему-то от осознания этого ничуть не лучше. У Хонджуна мобильник на виброрежиме, и он сам немного подражает ему, старается издавать как можно меньше шума: тихо ходит, спит, живёт. У него виброрежим по-умолчанию. Он больше не хочет мёрзнуть, мокнуть и терять себя под бешенный ритм дождя. Хонджун не видит себя и совсем не чувствует. И это всё объясняет. Он не сложный, он глупый, и всё у него не так, как нужно: неправильно, непоследовательно, нелогично. Он готов разбиться прямо посреди очередной ночи. Забыться, чтобы больше не искать поводов жалеть себя. Телефон вибрирует в кармане, Хонджун отчаянно не хочет брать трубку и говорить вовсе, но: — Эй… Чонхо. — Может быть… это, погуляем? Хонджун хочет спросить, потому что молчать почти болезненно: последние слова Чонхо застывают на его запястье. Они отпечатываются клеймом на коже и в памяти. Внутри что-то трещит и взрывается — там, в голове, потому что больше негде. — Я занят… — Правда?.. — Нет. В Чонхо слышно солнце, лето, свежесть. А Хонджун утопает в весеннем дожде — захлёбывается им и не может с этим ничего сделать. — Приходи ко мне… У Хонджуна голос дрожит и срывается почти до шёпота. Хонджун себя почти не слышит, и Чонхо не слышит, словно звуки пропадают вовсе, но он отчаянно хочет, чтобы они вернулись, потому что нестерпимо хочется услышать чужой тихий голос. А ещё цвета пропадают. Все, до тускло-серого, как в немом кино. Чонхо, кажется, соглашается, записывает адрес и бросает трубку, а Хонджун ещё несколько минут стоит со своей и перечитывает неосторожное: «Я позвоню, когда подойду». У Чонхо волосы яркие. Мокрые. Хонджун хочет высушить их феном и уложить, но: — Чаю? — Спасибо. У Чонхо кожа чуть загорелая, серьга в припухшей губе и джинсы в дырках. Чонхо говорит: это модно. А Хонджун верит. Кофта у Хонджуна — пренебрежительно-синяя с широким воротом — предательски сползает вниз по плечу, оголяя загорелую кожу и отчаянно чернеющую родинку на ключице. Хонджун чувствует, как к лицу приливает жар. — Я на пианино играю, — говорит Чонхо, вздёргивая губы в слабой улыбке, — с утра выступление было… важное. Хонджун кивает: ясно. Ему кажется, если он сейчас поправит кофту, прикрыв плечо, это будет выглядеть ещё более… вызывающе. Чонхо терзает в руке браслет на тонком запястье, а Хонджун боится смотреть на него. Слишком сложно. У Чонхо пальцы холодные, и ладони — холодные, и весь он — словно только из очередной зимней метели. Хонджуна страшно знобит, но он лишь сильнее сжимает в руках горячую чашку. Это просто невыносимо. — Извини, ладно?  — говорит Чонхо. Извиняется, что его слова у Хонджуна под кожей. Что сам Чонхо у него в лёгких, вместо воздуха, солнца и света. У Хонджуна каждое слово Чонхо на запястье бегущей строкой. А может и не только на запястье. — Да ничего, — одними губами отвечает Хонджун. Чонхо улыбается, едва заметно, а потом прячет приподнятые уголки губ за белым фарфором чашки. Хонджун хочет попросить перестать, но слова застревают в горле: он понимает, что ему мешает далеко не чашка. Он боится говорит с Чонхо, потому что не заслуживает. Потому, что Чонхо чертовски правильный. У Хонджуна проблемы. Большие и маленькие. И теперь их стало на одну больше. Он хочет коснуться волос Чонхо, убрать каждую прядь с его лица и раствориться в солнце. А ещё держать его ладонь в своей и говорить-говорить-говорить — следить, как меняются фразы, слова и буквы. Хонджун хочет. Он не врёт. Он чувствует. Возможно, впервые за последнюю жизнь. Густая чёлка на глаза падает, вид закрывает. Хонджуна это раздражает, хоть он и не смотрит дальше своих пальцев, плотно сжатых вокруг чашки. Чай стынет, впрочем, он и не думал пить его, как и Чонхо. Критические понятия о чужом мире через откровенный симбиоз. Хонджун готов рассмеяться от уровня абсурдности, но почему-то оказывается способен лишь на слабую улыбку. Это всё Чонхо. Это лишь из-за него. Весь Хонджун для него. Миллиарды солнц в его улыбке — Чонхо неприемлемо светлый. Хонджуну смотреть на него больно, сидеть рядом невозможно: слишком. Взгляд — мягкий, пальцы — длинные, тонкие с поблёскивающим на ногтях прозрачным лаком. Хонджун нравятся. А ещё ему нравится, что запястье Чонхо скрывает браслет. Хонджун бы хотел подарить ему один из своих, или здесь же сплести из широких ярких лент, но он молчит, прячет неожиданную улыбку за краем чашки и надеется, что Чонхо не заметил. Или всё же отчаянно хочет, чтобы заметил  — Хонджун не до конца понимает. Его знобит, и даже кажется, что дождь потоком вливается в квартиру через широко открытое окно, словно они сейчас в эпицентре шторма. Хонджуну необычно странно. Чонхо этому эпицентр. Он хватается пальцами за край стола, прячет лицо, и отчаянно хочет понять, почему так. — Я, наверное, пойду… — шепчет Чонхо. Хонджун едва слышит, но всё ровно вздрагивает. Молчит омерзительно долго, надеется, что он передумает, но потом всё же кивает: как скажешь. — Тебя проводить? Хонджун почему-то хочет, чтобы Чонхо согласился. Он хочет мерзнуть, мокнуть и вслушиваться в симфонии ливня вместе с ним. Хочет делиться ватными дисками и рисовать на щеках Чонхо бездарные рисунки карандашом для глаз. Он очень хочет. Но: — Не стоит… Хонджун улыбается ей: ясно. Просто соглашается и молчит, хоть и хочет сказать, но слова не связываются одно с другим, не подходят друг для друга. Эти слова совсем не то, что она хочет сказать Чонхо. В корне не верны. Хонджун старательно молчит, потому что в нём глупости куда больше, чем он привык думать. Чонхо оставляет ему номер телефона — уже другой, пишет его на листе бумаги и в конце выводит своё имя. Хонджун слабо усмехается: это ровный мелкий почерк с его запястья. Хонджун кажется, что он больше и дышать не может. Стоит и смотрит куда-то сквозь Чонхо. Он совсем не этого хочет, но сегодня, видимо, не день его желаний, поэтому он слабо улыбается и провожает Чонхо до дверей. — Звони, если скучно будет. Хонджун кивает: конечно. Но почему-то не звонит ни вечером, ни на следующий день, ни через неделю. Лишь сжимает в руке мобильник, раз за разом считывая номер телефона, и не звонит. Ему кажется, если он будет так усердно смотреть в экран, то он даст длинную трещину. А вскоре Хонджун и вовсе приходит к выводу, что Чонхо звонить нет никакого смысла — он появляется когда хочет. И сейчас, вероятно, он этого не хочет. Дожди неторопливо сходят на нет, только редко льют вечерами, но не так плохо. Хонджун так считает. И то, что ему с каждым днем немножко хуже, это тоже нормально. Ему хочется чувствовать себя жертвой и самую малость пострадать. Чисто для личных нужд, где он неторопливо тонет в эпицентре шторма. Ему кажется, выйди он из квартиры, всё кувырком покатится: и он сам, и всё вокруг него. Маленький хаос размером в одного человека. Это в нём что-то не так, а не в людях. В Хонджуне наивной глупости больше, чем нужно. Ближе к последним числам месяца Хонджун обнаруживает нехватку в солнце. Просто перестает ощущать тепло — и окончательно теряет себя. Его мир немного преломляется, искажается, и от этого нестерпимо хочется ненавидеть Чонхо. И Хонджун ненавидел бы, если бы умел. Но он пытается, старается: рвано закрашивает его номер и имя, и выкидывает чёртов клочок бумаги в мусорное ведро. Это немного успокаивает, Хонджун даже нравится, вот только номер этот у неё крепко-накрепко в памяти, и почерк Чонхо у Хонджуна строкой на запястье. Чонхо сам звонит. Хонджун долго не поднимает трубку: просто смотрит на знакомый номер, и, кажется, забывает, что нужно делать дальше. — Как ты? Голос Чонхо — до нервного смеха мягкий, тихий, приятный. Он буквально растекается по Хонджуну. — Я… «Скучал», — всплывает неожиданное продолжение, но Хонджун встряхивает головой и пытается вспомнить любые слова, которые ненароком покинули голову. Почему-то отчаянно хочется сказать правду. —… нормально, — заканчивает Хонджун на выдохе. — Хочешь, увидимся? — Чонхо опять шепчет. Хонджун опять вздрагивает: — Нет… Уверенно (почти уверенно). Чонхо почему-то слишком долго молчит, доводя его до тихой паники. Или же Хонджуну кажется, что тишина длиться слишком долго. Он хочет услышать Чонхо, в любом случае. — Ты ведь хочешь. — Да… — Тогда почему? — Не знаю. Хонджун себя совсем не слышит, и Чонхо не слышит. Себя до крайности не понимает, до абсурдного не чувствует. Но Хонджуну кажется, что он знает, чего действительно хочет. Чонхо молчит. И Хонджун молчит. Это просто невыносимо. Он отчаянно хочет говорить с Чонхо, держать его за руку, тянуть запах кожи и тела, мазать губами по созвездию родинок на тонких ключицах, шее, плечах. — После школы я весь твой, — Чонхо выдыхает, а Хонджун — задыхается. Воздуха мало. Легких мало. Ребра давят. Хонджун не знает, что нужно отвечать в таких случаях, поэтому снова молчит. — Ты это… извини. А Чонхо просит прощения (снова), будто знает, что эти острые буквы причиняют Хонджуну боль. — Ничего страшного. Врёт Хонджун, сжимает между пальцами мобильник и хочет раствориться в воздухе. Он не хочет лгать Чонхо, но выходит так. Так получается. Это не его вина. — Тогда до встречи? — Да… Хонджуну почти все равно на Чонхо. Даже сейчас, когда он выбирает, что надеть, старательно выравнивает цвет кожи и брызгает на себя полфлакона самых мягких духов, кружится у зеркала, подобно обезумевшему. Хонджун слабо улыбается. Можно подумать, что он готовится. Ему почти плевать. Правда. Но почему-то Хонджун хочет понравиться Чонхо. Ему кажется, что дождь нарочно поджидает на улицах. По-другому и не может быть. Он думает, что может сделать хуже, и лишь Хонджун знает, что хуже уже некуда, когда соулмейт — редкостно правильный и яркий Чонхо. Когда его соулмейт потрясающий, а он — не очень. Хонджун бы хотел ничего не чувствовать, ничего не слышать, но ему совсем не везёт: за подъездным крыльцом мелкая морось мелькает тонкими длинными стрелами к земле и сливается в мелодии. Хонджуну нестерпимо обидно. Ему всё кажется отчасти неправильным, и он — тоже. С Чонхо — короткий кивок (для приличия) и быстрый полувзгляд. Хонджун редко смотрит на него, когда они гуляют по городу: Чонхо тянет его в магазин cd-диски, покупает «Ходячий замок» и несколько томиков сёнен манги, говорит, что они будут читать по ролям — так не скучно. Хонджуну совсем не скучно: он идет по узкому бордюру на автостоянке возле киоска, а Чонхо держит его за руку. Чтобы не упал. Так говорит Чонхо, а Хонджун удивляется точностью попадания его короткой фразы. Хонджун думает, что неправильно влюбился, или не в того влюбился. И он уже не знает, когда понял, что в его хрупком мире слишком много Чонхо, а запястье всё ярче светится пурпурным. У Хонджуна буквы скрыты перчатками, а Чонхо ладони прячет в рукавах ядовито-лилового худи с таким усердием, словно хочет полностью завернуться в куске теплой ткани. Хонджун улыбается, едва видно, и Чонхо тоже. Он проводит длинными худым пальцами в том месте, где сейчас должно гореть тихое «пойдём?» Хонджуна. — Пойдём… Чонхо громко смеется, сплетается с Хонджуном пальцами и говорит редкостную чушь. Хонджун точно не знает, что он говорит, не соображает и ему нестерпимо хочется сжать его ладонь до красных пятен и — Чонхо?.. — руки у Хонджуна от чего-то дрожат, — мы ведь… Он больше не говорит, потому что Чонхо ослабляет ладонь и коротко вздрагивает — тоже знает. Хонджуну кажется, что он не в того влюбился; весной, так типично и тривиально, что ему самую малость противно. И Хонджун не знает, почему Чонхо. Такой. А Хонджун другой: Глупый. Тихий. Неправильный. Не такой в общем, не как Чонхо. — Хонджун. Он не слышит. Старается уловить суть слов Чонхо, что выходит на редкость паршиво. — Хонджун, у меня здесь… Чонхо старается выглядеть уверенно, и он бы рассмеялся, если бы ему позволили. У Чонхо запястье тонкое, — он тянет рукав худи до локтя, колеблется, но всё же ждёт, пряча глаза. У него на запястье Хонджун яркими неоновыми буквами. Только Хонджун. — А у тебя? Чонхо, у него каждое слово на кожу. Ему почти больно, и Хонджун впервые ощущает что-то подобное. — Ты… «Мне нравишься» в голове всплывает неожиданное продолжение. Но Хонджун молчит, ждет чего-то. —… станешь моим? Он сам слабо понимает, что имеет в виду, но точнее и не сказать: Хонджун хочет его, другом, соулмейтом, не важно. Чонхо коротко кивает — конечно; осторожно касается его пальцев своими и просит говорить чаще. Не важно что, главное, чтобы ему и искренне. Хонджун соглашается. И говорить с ним, и читать мангу по ролям, и думает, что всё же не зря влюбился.