Не зажигая свет

У Брока с Джеком были странные отношения, так сказать, «рабочие», почти без возможности встретиться где-то ещё, кроме душной каморки для спортивного инвентаря или кабинета Брока с тонкими, словно картонными, стенами, где любой вздох слышался с громкостью выстрела. На мотели не хватало времени, и брезгливость Брока отметала их сразу же, в более дорогие не хотел ехать уже Джек, которого дома ждали десять лет как не любимая жена, зассавшая все углы кошка и нежелание что-то менять в этой жизни. А Брок… Брок никогда не приводил в свой дом случайных любовников. Джек Роллинз не был случайным. Уже пять или шесть лет они делили жизнь с восьми утра до шести вечера, не считая миссий и секса в машине на парковке ЩИТа, на двоих, но любви между ними никогда не было. Только удобство и страстное желание не заниматься сексом, а трахаться до искусанных в кровь губ, фиолетово-зелёных синяков на теле и ещё двое суток горящей огнём задницы. Они никогда не любили друг друга. Броку было поебать, что происходит в семье Джека, почему он иногда остаётся ночевать на Базе или напрашивается перекантоваться у кого-то из сослуживцев. Джек никогда не лез в душу Брока, не просился в гости, не навязывал бесполезные разговоры, а молча садился рядом и давал прикурить. Но это не было любовью. Обычно страсть накрывала неожиданно. Била в голову Броку прицельным выстрелом в висок и сразу навылет, поджигая кровь, и Джеку хватало одного взгляда, чтобы всё понять, отставить в сторону штангу/автомат/стакан с кофе, отшутиться от разговора и выйти из зала следом, чтобы тут же влететь, больно ударившись спиной, в ближайшую стену, подхватить под задницу Брока, прижать к себе и дёрнуть ручку двери ближайшего кабинета/кладовки для швабр/каморки для спортивного инвентаря, молясь всем известным богам, чтобы чертов Рамлоу не вопил на его члене, рассказывая всем и каждому, насколько ему сейчас охуенно. А потом срывало крышу и самому Джеку, потому что охуенность Брока попадала в кровь, как наркотик, закручивая мир вокруг одного-единственного человека, зацикливая только на нём, его желаниях, его удовольствии, его теле. Всё остальное теряло смысл. Поэтому Джек и не сразу сообразил, что происходит, когда в темноте очередного кабинета раздался слишком знакомый голос: — Стиви, ты только глянь, что эти черти вытворяют! Хочу так же! Спорим, я переору Рамлоу? Не сразу осознал, почему Брок в его руках крупно вздрогнул, застонал как-то особенно жалобно, сжался на члене, почти сталкивая в пропасть… почти… Рядом, слишком близко, почти у самого уха раздался чужой, незнакомый стон. Джек уже давно выучил все тональности Брока, знал, куда надо надавить, где погладить, чтобы его крик сорвался, голос осип, а тело выгнулось дугой, обхватывая член сильнее, играя на нем словно на флейте. А этот стон он не знал, но чувствовал его кожей, обострившимся в полной непроглядной темноте восприятием, ощущал присутствие кого-то третьего… и четвёртого. Но Броку было насрать. Ему всегда было насрать на всё, когда очередной приступ ебливости накрывал, лишая последнего стыда, потому Джек и не удивился, расслышав отчетливый звук поцелуя, тихий смешок и новый стон. Они никогда не трахались в чьём-то присутствии, не заговаривали о разнообразии или ком-то третьем в своей постели. Джек даже не знал, трахается ли Брок с кем-то ещё кроме него, хотя ответ напрашивался сам собой, но к чёрту такие ответы, не сейчас, когда только от него зависело, кончит Брок или отправится перечитывать отчёты злой и неудовлетворенный. Или не только от него? Чьи-то руки коснулись Брока. Провели по плечам, забрались в волосы на макушке, утягивая его голову чуть вперёд, заставляя сместиться, прогибаясь в спине, но самое сладкое оставляя Джеку. Они никогда не видели друг друга в чужих объятиях. И Джек бы порадовался, что вокруг темно и он не видел, как Брок мокро целовался с кем-то третьим, подставляя шею под его губы, не видел, чьи ладони легли на его плечи и чьё массивное тело прижалось со спины, обдавая жаром. Но Брок, будто почувствовав, что Джек теперь не совсем его, с тихим рыком подался обратно, прижался спиной к груди, потянулся руками, цепляясь за его шею, и упал обратно в чьи-то объятия. Это бесило, раздражало и возбуждало одновременно. Свои… чужие… чьи-то ладони бродили по его телу, гладили руки, плечи, обводили пальцами соски, пересчитывали раз за разом кубики пресса. Кто-то тихо (Брок никогда не умел быть тихим, даже если очень сильно надо было) стонал в самое ухо, прижимаясь твёрдым членом к заднице Джека, но ни на что больше не претендовал. Там, впереди, также стонали, но громче, ярче, вкуснее, вторили Броку, словно и правда соревнуясь, тянули на себя. Но Джек держал крепко, прекрасно понимая, что скорее всего наставит Броку новых синяков, и трахал с оттяжкой, не щадя, не слушая тихих всхлипов, слишком хорошо зная своего любовника. Скоро всхлипы оборвутся стоном, долгим, вынимающим душу, почти явственно сжимающим яйца, и Брок взовьётся, двинет задницей, перехватывая инициативу, потому что: «Что ты меня, блядь, жалеешь? Еби давай!». И вот да… оглушительный миг тишины, и Брок ударил кого-то хлестко по… рукам? Немыслимо изогнулся, разворачиваясь к Джеку лицом и в то же время не снимаясь с его члена. — Еби! Прямо в губы, в душу, в сердце. И нет больше сил сдерживаться, обращать внимания на чужой шёпот, стоны, влажные шлепки тела о тело, потому что Брок говорит, не губами, а всем собой, кричит настолько громко, что Джеку закладывает уши каждый раз, и он умирает… Джек не знал, кому пришла в голову мысль зажечь свет. Он, почти лишившись чувств, сидел на холодном полу, откинувшись спиной на стопку матов, и старался снова запихать внутрь себя всё немыслимое в их «рабочих» отношениях с Броком, что вылезло наружу, но нисколько не удивился, встретившись взглядом с расхристанным Кэпом, точно так же сидящим у соседней стены. — Это было охуительно, — выдал Барнс, хлопнув Брока по голой заднице, и Джек впервые сорвался, оказавшись на ногах раньше, чем осознал собственное движение, схватил Брока за руку, дёрнул к себе и задвинул за спину, закрывая собой ото всех, даже от этих двоих… хотя да, было охуительно. Барнс в ответ только задорно улыбнулся, как умел только он, потянулся, по-кошачьи выгибая спину, и… «рабочие» отношения настопиздили не только ему. Но они же не любили друг друга… У Джека жена, у Брока самодостаточность и неуживчивость. Разве мало встреч в темноте служебных помещений? Мало прикосновений, желания, разделённой на двоих страсти? Разделённого всего? Мало. Очень мало, но лучше так, в темноте, зато Брок только его и ничей больше, без чужих, пусть и возбуждающих, стонов, касаний рук, тяжёлого твёрдого члена, прижимающегося к заднице. Пусть! Главное, что Брок с ним! — Выключить свет? — спросил с улыбкой Барнс, подходя к двери, почти поворачивая ручку. — Выключай! — от Джека. — Не трогай… оставь… — тихое Броково, таким же выстрелом, тоже в висок, но вместо страсти… страх. Снова они одни, впервые при свете, рядом, почти касаясь друг друга, слишком близко при искусственном свете ламп. И впервые Джеку страшно, что это конец, потому что… просто страшно. Ведь в темноте Брок только его. Сердце пропустило удар. — Настопиздило, — повторил его же мысли Брок и подхватил скинутые в порыве страсти форменные брюки, сморщился, заметив на них пыль, собранную тканью с пола. — Ты одеваться не будешь? И пристальный, изучающий взгляд тоже впервые, как и прикосновение к шее, где огнём горел чужой засос. Ведь… они же не любили... — Завтра! — Завтра? — недоуменно переспросил Джек, стараясь не двинуться с места, чтобы прикосновение к шее длилось, длилось и длилось. — Да, завтра со всеми вещами у меня! И поцелуй, впервые почти нежный, ласковый, выбивающий из головы все мысли кроме одной — какого черта они раньше не могли зажечь свет?