Смотри

– Заскучала без члена в заднице, сучка? Уже шесть часов никто не трахал, непорядок… Дернуться, возвращаясь к реальности из мутного трясинного полусна, первое – закрыть голову, попытаться подтянуть ноги к груди, защищая живот и ребра от ударов и невольно подставляя под них бедра, ягодицы. Если плотно-плотно зажмурить глаза, то можно убедить себя в том, что ничего этого нет, что нет этих двоих, ввалившихся в камеру – по-злому веселых, возбужденных – сейчас еще не столько от предвкушения скорого развлечения, а от чувства вседозволенности и собственной полной власти. Можно поверить, что даже меня самого нет. Меня нет. Я в домике. Мама, я в домике! – Выспалась, девочка? Пора поработать… Подхватив под руки, вздергивают на ноги рывком, держат, не дают упасть – рука одного открыто скользит по бедру к паху, пару раз сжимает член – больно, пожа… – пока только примеривается и отпускает почти сразу, уходит назад, отвешивает шлепок, направляя к выходу из камеры: – Пойдем, красавица. Занимай свое… брачное ложе, – смеется, довольный собственным остроумием. Второй подхватывает. Больно. Холодно и больно. Ни одежды, ни обуви давно нет – а зачем? Колени подкашиваются, и от боли внутри, внизу живота и в заднем проходе почти не получается переставлять ноги, – на четвертом или пятом шагу они плюют на это дело и тащат уже сами – здесь недалеко. Короткий коридор заканчивается большой комнатой, слева и справа – камеры: решетки от потолка и до пола; в одной камере нет ни коек, ни даже лавок, и запертые в ней люди – семь человек – ютятся на полу. Они уже услышали и звук двери, открывшейся дальше по коридору, и смех охранников, и шаги, и ждут их появления. Вторая камера разделена перегородкой, и в одной из образовавшихся клеток, почти касаясь решетки, стоит человек – широко расставив ноги и сложив руки за спиной, расправив плечи, подняв голову и глядя ровно перед собой и в пустоту одновременно. По середине комнаты, точно между двумя камерами – стол. Металлический стол вроде медицинского – его притащили сюда специально, и ножки поэтому не прикручены к бетону. Это не важно, стол и так достаточно устойчив. Это было проверено уже неоднократно. Но тащат сначала не к нему – к одиночке; вывернув руки за спиной и ухватив за волосы, щекой вжимают в решетку, так, что прутья давят на свежие ссадины, проходятся по разбитым, опухшим губам. Человек в камере остаётся стоять так же, как стоял. – Посмотри, командир. Смотрит – не на них, сквозь них, как на построении в учебке. – Посмотри, у нашей девочки сегодня опять будет трудный день. Не хочешь ей помочь, командир? Мимо. Рывок назад и сразу вперед: удар в прутья приходится по виску, груди, животу. Движение – десятки раз повторенное, заученное, отработанное до автоматизма – ударить ботинком изнутри по голым щиколоткам, заставляя раздвинуть ноги. Рука давит на поясницу, вынуждая прогнуться… – …, да, вот так, послушная сучка! «Постарайся, девочка, для себя стараешься, – пальцы проходятся сначала по губам, цепляя кромку зубов, и потом только – внутрь, резкими короткими движениями, трахая в рот, натирая и царапая внутреннюю поверхность щеки, скользя под язык и по языку к самому корню – глубже, почти в горло – задыхаюсь, давлюсь, с трудом сдерживая рвоту, зная, что, если блевану, буду наказан, слюна течет непроизвольно, – вот и смазка, красавица». Но сил говорить уже нет. Даже кричать – еще раньше сорвал голос. Хриплю что-то в ответ. Бездумно, просто на выдохе. Меня здесь нет. Мама, я в домике! Если успеваешь встать в нарисованный на асфальте круг, то тебя не могут осалить. Главное – успеть добежать, только трава цепляется за щиколотки, высокая, мокрая трава, надо поднимать ноги выше, чтобы выдраться – не из травы уже, из бурой болотной жижи, а солнце такое яркое – ослепительными всполохами через листву, через приоткрытые веки – вспышками осветительных ракет, р-раз – и, два – и, тр-р-ри – и! – трава высокая, не дает, не отпускает, мама, я в домике… Мама… Два пальца входят легко – ну, чего дергаться-то, после кулака? – но больно, на входе, где все опухшее, натертое, надорванное, задает темп сразу: глубоко внутрь и сразу назад, почти вытаскивая: рр-раз – и, два – и. – Хочешь, чтобы это прекратилось, командир? Это ведь только начало, а дальше будет хуже. Хочешь?! Тогда отдай приказ! Человек у решетки стоит почти что по стойке «смирно». Кулаки стиснуты, ногти вжаты в ладонь почти что до крови – снова по свежим отметинам, оставленным вчера, и позавчера, и раньше. Левую щеку тянет зарождающаяся судорога – слабой, пока едва видимой дрожью. – Да хватит с ним нежничать, там такая дырка, что его вдвоем драть нужно, – нетерпеливо требует второй, расстегивая ремень и приспуская штаны. Просто дырка. Больше не человек. Нет ни имени, ни звания, ни возраста, ни даже собственного голоса – перестал говорить дня четыре назад, с тех пор только стонет, хрипит или хнычет – проорался раньше, когда его в первый раз разложили вот на этом самом столе и хорошенечко оттрахали: а был, наверное, целочкой – такая узкая задница, так сжимался от боли, что уже от этого можно было кончить, не успев толком присунуть. И как он боялся – тогда еще боялся, смотрел так испуганно и жалобно – на командира, будто просил – помоги, сделай что-нибудь! – на товарищей своих, запертых во второй, большой камере – и как те сначала раскачивали прутья решетки, сыпали ругательствами и угрозами, обещая затолкать в глотки собственные члены тем, кто его хоть пальцем тронет. Тронули. Двумя пальцами, ладонью, всей кистью. Дальше кисти тогда не вошло. Это сейчас можно – по самый локоть. При желании можно даже раком поставить и ботинком выебать – а что, поместится. Может быть, позже. Сейчас вот притихли. Потому что за всю ту хуйню, что они успели наговорить, пока мы этого мелкого драли, не они выхватили. За каждое высказывание не по делу – два удара. Ремнем. С пряжкой. Задница у него в кровь была, синее и красное вперемешку, рассечения с рваными краями, вспухшие, наливающиеся багровым полосы, где кромка ремня пришлась. Потом оказалось, что, если его на живот перевернуть, пока трахаешь, и легонечко ладонью по ягодицам – не бить даже, так, шлепать иногда – он та-а-а-а-а-к сжимается, что вот сейчас вспоминаю, и внизу живота все нахуй сводит. Не человек – дырка. Жадная до членов растянутая дырка, которая и не смыкается уже толком – все наружу глянцевой красной раскрытой кромкой. Кровить опять начало. Ладно, похуй. Не сдохнет. А попытается – придется прижечь. И спиртового антисептика внутрь налить – пусть смотрят, как он будет дугой гнуться. Может, тогда дойдет – заговорят. Или этот – командир хренов – отдаст наконец приказ. Повстанцы, блядь. Уебки сраные. А может, зря тогда выстрелить не дали – когда мы его стволом растягивали. Самая подходящая смерть для этих тварей – грязная и медленная. А остальные смотрели бы. И командир этот смотрел бы. Уж он-то знает, кто на самом деле в этом виноват. Хотя тогда трахать некого было бы – ну то есть никого такого: чистенького, тоненького, по началу – голосистого, да еще с нераспечатанной задницей. Да… Насаживая на член, запрокинув голову назад и прижав горло предплечьем, с каждым движением снова и снова вжимает в прутья решетки, член у парня болтается – что же это сучке не нравится, сучка же жить не может без того, чтобы ее не трахали – и между ног тоже синяки и кровоподтеки, и яйца синие и опухшие после того, как его вчера лупили, пока не начал ссаться кровью прямо там, на глазах у командира и боевых товарищей. – Эй, командир, а может, ты ему поможешь, а? Руки-то свободные, и даже целые – подрочи парню, и ему поприятнее будет. А руки и правда – целые. Он вообще весь – целый. Единственный из отряда. Плечо только – но это херня, по касательной, считай, зацепило, так и перевязали – сразу. И обезбол дали. Одному из всего отряда. И сухую одежду, и воду, и еду принесли – демонстративно, на подносе с ебанным цветочком в стакане, горячую, – будем обращаться согласно званию, ага. Камера вот – отдельная. Со всеми удобствами. И койка есть, и одеяло теплое. Надеюсь, вам у нас понравится. Наслаждайтесь. Остальных согнали в камеру напротив: голые стены, голый пол, и ничего больше. Им кое-как удалось устроить раненых прямо на полу – одежду снимали с себя, чтобы сделать подстилку и укрыть. Воды дали совсем немного – по паре глотков на каждого. На ночь не оставили ничего. – Позаботься о своих людях, командир. Попробуешь отказаться от еды – и они тоже не получат ни крохи. Не будешь пить – посмотри, командир, как им нужна вода. Демонстативно уляжешься на полу, игнорируя пусть и не самую удобную, но кровать – они вообще не будут спать, будут стоять до утра, и каждого, кто сдвинется с места, попробует прислониться к стене или, потеряв равновесие, даже случайно попытается упасть, будут избивать или несколько раз дернут шокером, вжав его под ребра и задержав на несколько секунд. – А ты хороший командир, заботливый. Из-за решетки не дотянуться до горла, но это не мешает пытаться, рыча, как взбесившаяся собака, до розовой пены на губах – раньше прикусил щеку, чтобы не сказать чего-то, от чего бойцам будет еще хуже. Остальные подтягиваются постепенно – никто не хочет пропустить ежедневное развлечение и упустить возможность отличного траха на халяву. Старший по званию – офицер контрразведки – ясно дал понять, что чем больше желающих заглянет на огонек, тем больше он будет доволен. Чтобы он был очень доволен, здесь хотят все. Придумали еще одну забавную шутку – за каждый новый десяток членов, побывавших в его заднице, мальчишку награждают красным крестом, вырезанным на спине – кресты расположены вниз от шеи до ложбинки между ягодицами, а потом пойдут вторым и третьим рядом по вертикали. Повторения тоже засчитываются. Эти суки все еще молчат. И молчит командир. Жрет, что приносят, позволяет делать себе перевязки, и молчит. Больше не кидается на решетку. Каждый раз, когда притаскивают этого парня – молча встает и молча же смотрит. Один раз просил – «не его, меня». Даже «пожалуйста» не потрудился вставить, он же гордый. Не просил даже – как будто приказал. Ага, сейчас, разрешите выполнять. И за эту просьбу парню всыпали дополнительно. После этого уже не пытался говорить или о чем-то просить. Дошло. *** Скучно. Скучно каждый день совать член вот в это – вывернутая наизнанку задница, не дергается – только если придушить хорошенько, начинаются судороги, даже почти не скулит уже. Только все еще очень горячий внутри, хотя и растянутый слишком – температура, наверное. Кто-то из парней притащил какую-то особую наркоту – привет от контрразведчика. Стимулятор, такой, что мертвого поднимет. И мертвому поднимет. Да, злая херня. Вкололи ему – противошоковый и вот эту дрянь. Забавно, а у парня через пятнадцать минут – такой стояк, что не только он сам – мы охренели. Особенно если член у основания перетянуть – и все, не упадет уже, и кончить нормально тоже не получится. А когда он сам задницей подмахивать начал и на хуи насаживаться… краем глаза заметил, как этот, гордый, руку свою жрал, может, чтобы не просить, может, чтобы не слышно было, как он там скулит – командир же, офицер, блядь – – сдавленное, то ли стон, то ли угроза, то ли мольба из камеры напротив: «Командир, разре…» – «Молчать!» – или даже не так, офицер-блядь, если бойцы у него такие бляди, что сами членом в ладонь тычутся и глазищами своими в глаза смотрят – а он в глаза уже давно смотреть перестал, зрачок на полрадужки, соображалки какой там – ни на гран, только одно – чтобы трахать не переставали. И мы-то не переставали, да. Особенно смешно было, когда его сложенным ремнем – без пряжки, правда, по члену и по разбитым яйцам лупили, а он ноги сначала сводить пробовал, потом снова раскрывался, чтобы хоть так, но прикасались. А еще он стонал. Не так, как от боли, хотя и от боли тоже – стоны грудные, хриплые, как у течной суки, когда ее кобель кроет… Не, ну а что мы, звери какие-нибудь? Мы ему даже кончить дали, раз ему так хотелось. Потом, когда наигрались, когда еще несколько отметок ему на спину поставили – проштамповали, блядь. … собственную сперму он сначала с ботинок слизывать не хотел. А может, не понял просто, может, все мозги нахуй растряслись, пока мы его ебали, может, от наркоты этой окончательно крышей уехал, а вот когда за волосы хватанули и куда надо ткнули – дошло, и вылизывал ведь так старательно, дочиста, до блеска. Да у меня ботинки такими чистыми не были, кажется, с того момента, как я их впервые надел. Вот на что они на самом деле годятся, с-суки. *** … потому что трава – высокая-высокая, не примятая еще чьим-то тяжелым шагом, после дождя – роса, принимает в себя, пружинит мягко, и через листья – солнечные блики, и, если посмотреть на солнце – по под веками потом плывет желтый пульсирующий диск – круги, нарисованные на асфальте мелом, если успел встать внутрь круга – все, в домике. Я в домике, мама. *** Отдали. Кутать в одеяло, качать на руках, как совсем маленького – все хорошо, все скоро закончится, слышишь? Осталось совсем немного.