обретение равновесия

бэн лежит на кровати и смотрит, как ветки деревьев из-за оконной рамы ложатся огромными дрожащими тенями на стену, за которой, ворочаясь, беспокойно спит пятый. они, качаясь, становятся с каждым разом всё ближе, как только он закрывает глаза. длинные липкие щупальца твари, которая хватает тебя, скручивает и выжимает как тряпку. она была слишком близко, чуть меньше двух метров, эта тварь. она дремлет внутри него. бэн никогда не признается, но иногда он действительно очень боится спать. если слишком крепко закрыть глаза — ему чудится бездна. бесконечно глубокая чернота глаз чудовища, которое притаилось где-то на груди как клубок змей, но притаилось — не значит исчезло. оно внутри, хотя уже, наверное, стало его частью. и даже в свои неполные девять бэн уже понимает, что это — лучше держать в себе.

***

грейс ставит перед ним кружку с горячим чаем, и всего на секунду — бэн выдыхает спокойно. теплая улыбка и вечно холодные руки матери. бэн видит в её взгляде что-то, что заставляет неуютно ссутулить плечи. и это что-то щёлкает внутри головы, скрипит и пробирает насквозь череп. это «что-то», как спусковой крючок механизма, как начало какого-то разрушительного процесса, как конец света. бэн смотрит-смотрит-смотрит — во рту становится сухо и от привкуса крови будто бы ржаво — на эту вымученную, щемящую материнскую нежность в её глазах, на эту тупую боль от того, что он отстраняется и чувствует как зверь внутри поднимает голову. эта нежность, такая светлая и такая родная нежность — как иррациональное чувство непереносимого отторжения. она делает его беззащитным. бэн не может позволить твари внутри него растерзать грейс. грейс, которая всегда, когда по вечерам становилось уныло и грустно наливала ему сладкий чай, гладила по голове своими ледяными руками и улыбалась. грейс — мать — которая в отличие от других ещё ни разу его не отвергла.

***

в кабинете реджинальда харгривза из-за тяжёлых бордовых штор темно и пахнет хлоркой. на огромном резном столе стоит лампа, а все книги и папки аккуратно сложены в стопки и, он может поклясться, что с другой стороны наверняка понатыкана куча выдвижных ящиков. в кабинете реджинальда харгривза, как будто в цвет его настроения мрачно и серо. бэн не знает всегда ли так, потому что он бывает в нём так же часто, как и видит отца. хотя, нет. отцом бэн перестал считать его уже лет с семи. какой отец будет просить его выпустить из себя то, что он годами в страхе подавляет в себе? какой отец вообще будет просить выпустить это? нет, у реджинальда харгривза были на них свои цели, [воспитать супергероев, серьёзно?] и очень глупо было надеяться, что тот хоть когда-то попытается стать для них настоящим отцом. в кабинете реджинальда харгривза воздух можно ножом резать, а от его внимательного, тяжёлого взгляда становится душно. а его кабинете страшно, потому что зверь внутри бьётся, обвивает лапами рёбра, рычит и скалится. ведь этот человек позволит — или заставит — его выпустить. в кабинет реджинальда харгривза бэн надеется больше не попадать никогда.

***

они с пятым сидят на чердаке. честно сказать, очень хорошее место. тихое. так далеко от камер, и от непонятного чувства тревоги тоже. свежий воздух перед сном — хорошо, особенно если этот сон переносится ближе к закату. так намного спокойнее. легче. сегодня бэн хотел позвать с собой клауса. клаус очень тихий, улыбчивый и одинокий. [такой же как и сам бэн когда-то] недавно он узнаёт, что тот может видеть призраков и очень хочет ему помочь. всем-им-помочь и очень-давно-хочет. вот только не знает как. — ты знаешь, какого это, когда тебя выжигает изнутри чувство, что ты можешь достичь большего? — слова слетают с языка внезапно, нервно и беспощадно, впрочем, вполне в духе пятого. — знаешь, какого знать, каждый день знать, что ты можешь сделать хоть что-то, но никогда не сделаешь? — его сухие губы изгибаются в горьком изломе. — ты знаешь, какого потом ненавидеть себя за это? — бэн напряжённо сглатывает, пытаясь протолкнуть вставший ком в горле. и в лёгких почему то совсем не находится воздуха чтобы выдохнуть. пятый, смотря на него, кривиться, желая перейти на саракастичную желчь, но — неожиданно — так понимающе затыкается. бэн думает, что внутри у него разрыв органов. лёгкие, кажется — в клочья. тварь внутри полосует нещадно, и больно так, что темнеет в глазах, но пятый продолжает молчать и смотрит теперь как-то странно — мягко. «дыши» — это всё, что он придумывает своим воспалённым мозгом. бэн знал.

***

потом у него не остаётся и этого.

***

он спит урывками — сон сам по себе самое ужасное, что может быть в жизни бэна. спать по ночам — на втором месте. он долго смотрит на стену, за которой уже никто не ворочается, а из-за светлых летних ночей не появляются тени. ему с каждым днём становится только хуже. бэну нельзя спать, ему нужно держать эту тварь под замком; не позволять даже шанса; нельзя, нельзя дать слабину, не сейчас — точно. он так и лежит до утра, пытаясь отмахнуться от роящихся в голове мыслей и, наверное, впервые в жизни жалеет о том, что вокруг так спокойно и тихо.

***

клаус затягивает его в компанию к эллисон. у бэна внутри зудит беспокойство, ему нужно отвлечься, а у клауса оказывается неожиданно звонкий, задиристый голос и очень заразительный смех. [он угасает так же быстро, как зажигается] бэн старается не вспоминать о том, как по ночам слушал его тихие, судорожные и загнанные рыдания. он просто садится на пушистый ковёр, расслабляется и выдыхает. наверное, расскажи он ему обо всём, клаус бы понял. [и где-то в глубине души бэн надеялся, что сможет спасти хотя бы его]

***

бэн умирал. истекая кровью на грязном, холодном асфальте, на котором всего в пару метрах у фонаря пошла трещина. трещина ещё, кажется, пошла и по рёбрам бэна. лежать вот так, в самый холод в тоненькой белой рубашке и шортах, которые с трудом прикрывают колени, и думать, что самое тёплое сейчас — это кровь, вытекающая из огромной сквозной дыры в лёгких — ужасно. он допустил ошибку. бэн почти позволил выпустить нечто, и оно, почувствовав власть, решило устранить свою единственную проблему. пробило насквозь своими огромными лапами бэна. боже, в свои шестнадцать бэн умирал, потому что раньше у него пару раз получилось контролировать что-то, ему совсем не подвластное. как глупо. очень глупо. отец бы, наверное, сейчас посмеялся. бэн тихо скулит, морщится и рвано пытается втянуть воздух, чувствуя, как немеют кончики пальцев. и только в этот момент его одолевает копившаяся в эти годы усталость и ощущение лёгкости от понимания, что ему больше не придётся держать всё это в себе. уже закрывая глаза ему кажется, что он делает это не в последний раз.

***

бэн никогда никому не расскажет о том, что в момент своей смерти — он действительно чувствовал облегчение.

***

клаус сбрасывает с себя кислотно-жёлтую майку, по стразам которой расползлись свежие кровавые пятна, для равновесия уперевшись коленями в прикроватную тумбочку. бэн смотрит на его костлявую спину, на худые, узкие плечи и совершенно не удивляется тому, что в свои девятнадцать клаус действительно больше походит на угловатого пацана, вся масса которого ушла в рост. только вместо роста тут, скорее, наркотики. брат действительно мог неделями голодать, спуская совершенно все деньги на дурь, чтобы всего на несколько часов избавится от всего мира. и от него, бэна, тоже. сколько бы не говорил клаус в пьяном угаре, сколько бы не сознавался то в боли, то в непереносимых страданиях, бэн понимал — дело совсем не в этом. клаус пытался забыть о прошлом и обо всём другом, что могло вызвать в нём это желание. не замечать, как явно трясутся руки, как часто темнеет в глазах и так жалко дрожит и ломается голос. [да и сам клаус выглядит сейчас очень жалко] клаус сбегал, и кому как не бэну знать, что такое бежать, спотыкаясь и совсем не разбирая дороги, в погоне за глупой и бесполезной надеждой. он умер, пытаясь её догнать. бэн не может увидеть себя в зеркале, и где-то в самой глубине ужасно боится, что клаус видит его с кишками наружу. [тому и своих, почти вываливающихся по утрам в обнимку с унитазом очень даже хватает] но бэн даже сейчас, через несколько лет, когда впервые — после смерти — открыв глаза начнёт бесцельно бродить по дому, будет восхищаться его поразительной манерой держать лицо, потому что увидев его за обедом — он не сказал ни слова.

***

клаус теряет дорогого себе человека. бэн смотрит на его осунувшийся, измазанный сажей профиль, залёгшие под глазами усталые складки, и, о боже, ему по настоящему жаль. бэн видел что происходит что-то, чего просто не должно было случится, видел, и уговаривал его, трезвого уже как два месяца, просто не делать этого. умолял остановится, потому что неправильно влюбляться в человека из совершенно другого временного отрезка, неправильно быть готовым отдать за него жизнь, когда ты действительно можешь сделать это и прошу, клаус, перестань опять делать себе больно. клаус его не слушал. там, среди смертей, он действительно впервые почувствовал себя живым и нужным кому-то. клаус потерял человека, и пустота в его глазах, липкая и бесконечная, идентичная взгляду монстра, который уже не один год грыз его изнутри. этот взгляд, этот стухший, когда-то так задорно и мило горящий в порывах энтузиазма или восторга, такой присущий клаусу шальной блеск. бэн был совсем не готов потерять это. [бэн был совсем не готов потерять клауса]

***

пятый остался прежним. если не вспоминать про его пропажу и столько лет скитаний в, не таком уж и далёком, будущем — в своём тринадцатилетнем теле он совершенно не изменился. наверное, встреться они вновь, бэн бы обязательно рассказал об этом. но сейчас бэн [формально] мёртв. но тот, вроде бы, неплохо сходится с клаусом, непонятно, из нужды или одолевающей его ностальгии. вообще, очень сложно было наблюдать со своего места молчаливого наблюдателя, не вставив слова. но бэн молчал. по привычке молчал, понимая, что так или иначе больше никак не задействован в жизни семьи. хотя, начни он говорить сейчас, его голос дрожал бы как у побитой псины. бэн хочет жить, до омерзения хочет иметь право сказать хотя бы последнее слово, но никто не хочет его услышать.

***

клаус хохочет, в шутку ткнув бэна локтём под рёбра. бэн морщится, хотя то, что он чувствует даже нельзя назвать болью. просто когда ты умираешь с огромной сквозной дырой в груди и позвоночнике — рёбра для тебя навечно больная тема. да и давно ему не доводилось чувствовать боли. [ему вообще очень давно не доводилось хоть что-нибудь чувствовать] бэн хмурится, отворачивается от клауса и пытается вернутся к ещё не дочитанной книге. он совсем не замечает никакой странности.

***

он запоминает этот день, как последний день помпей. запоминает огонь, сладковатый привкус гари на языке и себя в самом центре — среди пыли, пепла и чужих тел. запоминает собственный страх, что последние, оставшиеся у него самые близкие люди будут размазаны по земле отколовшимися обломками, а бэн будет просто смотреть, не имея возможности хоть что-то сделать. как же иногда не удобно быть мёртвым. его сестра, ваня, устроила конец света. [и этим самым впервые за столько лет собрала их семью вместе] а бэн сидит, сгорбившись, на столешнице, и думает, что, наверное, не так уж и плохо, что он хоть когда-то был её частью. он смотрит как в метре от него диего крутит в руках кухонный нож, раздражённо перекатывая взгляд на лютера с пятого и впервые за столько лет дышит.