Когда слёзы боли заменятся жаждой крови.

«Простите сэр. — Так решил извиниться рядовой, для которого он когда-то был командиром, а теперь он держит в руках её красивые русые волосы. Она — его милая ласточка, его свежий глоток воздуха, его единственный повод жить. Она — такая красивая, как только что распустившийся цветок, только-только созревшая почка на дереве — теперь она похожа на один сплошной синяк. Некогда красивое лицо — избито, в кровоподтёках и ссадинах. От её одежды мало что осталось — только клочки, которые едва скрывали раны на её теле. Что они сделали с тобой? Почему же ты здесь? Как они посмели дотронуться до тебя… эти вьетнамские ублюдки. — Я так вам восхищался, — Слова рядового бойца слышались эхом в его голове, он не мог оторвать взгляд с неё. Поникшая, в слезах, но она не сломленная. Она опустила голову, но она не рыдала — его сильная малышка. — Вы были для меня примером. — Он продолжал говорить, пока вокруг них, стоя холодными статуями и сживая в руках оружие были они — те, с кем США заставили воевать, но даже не спросив — нужно ли это самому народу. Стоит ли это вмешательство тех жизней, которые она уже забрала и тех, которые ещё заберёт. Отряд Эдварда был окружен, когда он — выживший командир и один рядовой, пытались выбраться с поля боя, а потом… потом случилось всё это предательство. — Сукин сын, — сквозь зубы прошипел Эдвард, стоя на коленях и со связанными за спиной руками. — Ебанный предатель! Ты продал свою страну! Кх. — Эдвард не успел договорить, когда армейский ботинок ударил его в грудь. Кажется, хрустнуло ребро, но ему было всё равно. Он привык к боли за всё это время. — Нет-нет, — усмехнулся бывший боец. — Я лишь сделал свой выбор. Мы проиграли, командир, и это уже ясно всем сторонам. — Идиот, — сказал Эдвард, сплёвывая кровь на пол. — Слабак. Как только задница начала подгорать — ты пошёл туда, куда выгодно. Какой же ты блядь боец, если твоя честь продаётся! — Я вас умоляю, — усмехнулся он. — О какой чести и достоинстве вы говорите? О моей стране, которая заставила меня воевать, не спросив — хочу ли я? Нужно ли мне это? Какая нам выгода? Всё из-за долбанной прихоти властей! А я просто хотел жить спокойной жизнью, с семьей, детьми, а теперь — их нет и они никогда не вернуться. Я не собираюсь подыхать за страну, которая предала меня! Да, — на лице бойца растянулась безумная улыбка. — Кто бы говорил о предательстве, — он с силой дёрнул её за волосы, заставляя поднять лицо. Эдвард увидел её лицо: избитое, но не единой слезинки — она сильная, она всегда была такой. — Кэти… — Смотри на своего муженька, — ехидно сказал боец, под смешки врагов, — Он перетрахал не одну вьетнамскую шлюху. — Нет! — Он попытался вскочить, но его силой заставили остаться на месте. — Кэти, это ложь! Я никогда…! — Да что вы говорите, командир. Нажравшись как ебучая свинья, вы даже не помните, что вы делали. Забавный каламбур правда? Нас заставляют думать, что это Северный Вьетнам — конченные уроды, а мы сами — в сто раз хуже. Мы все — тупые грязные животные. — Он его не слышит, он лишь видит, как она, всё же не выдержав, пускает слезинку. Маленькая, одинокая и прозрачная капелька бежит по её щеке и капает на пол. Эти уроды заставили её заплакать. Его Кэти. — Зачем же ты пошла за мной… — Кажется, мир вокруг них замер. Время остановилось. Не было не обезумевшего от свободы бойца, не вьетнамцев вокруг них — только они вдвоём. — Мы клялись друг другу в верности. Быть вместе в горе и радости. — Она улыбнулась. Даже в такие моменты — когда, кажется, всё так плохо, она может пролить свет. — Я всегда должна быть рядом с тобой. Не волнуйся за меня. — Эй, тупая сука, ты что, не слышишь?! — Боец даёт ей пощёчину. — Ах ты ебанный ублюдок! Отпустив мою жену! Ты настолько слабак, что готов избить беззащитную женщину?! — Говорит тот, кто убивал женщин и детей? «Я знаю, что ты был вынужден». — Оставь её! «Я буду с тобой всегда. Чтобы они не сделали». Тут что-то щёлкнуло. В руке бойца появился пистолет, дуло которого было приставлено к её виску. Он видел её глаза — она не боится. Она плачет, но не из-за страха. Она волнуется за него даже перед лицом смерти. — Ну что, — лицо бойца становится безумным, и тут гремит выстрел. — За США». Хаск резко открывает глаза. Он всё также сидит на краю крыше небоскрёба. В какой части Пентаграмм-сити сейчас? Кот даже не помнил, как оказался на этой высотке. Он так часто забывается, что парой не замечает — когда он успевает перемещаться. Тут холодно, высоко, зато тут он может побыть один. Без ебанутого на голову оленя — зря он связался с Аластором. Тот лишь использует его чувства. Его боль от утраты, на которую надавив, он может манипулировать. Его роль — кукловод, ему нравится дёргать за ниточки. С Хаска хватит — он никогда к нему не вернётся. Почти пустая бутылка стоит рядом с ним. Он ненавидит ад. Сколько бы он не пил — он почти не пьянеет. Он не может упиться вусмерть, не может забыть надолго о том, как он её потерял и после этого он обезумел. Он убил их всех, даже когда его смертельно ранили — боль от потери придавал ему сил. Он чувствовал только одно чувство — гнев. Когда же никого не осталось — его тело потеряло силу. Смертельная рана медленно стала забирать его, и использовал последние силы, чтобы обнять её, прижимая к себе начавшее остывать тело. Он разочаровался в своей жизни. Разочаровался в людях… разочаровался в себе. Всю жизнь он посвятил своей стране, а она его предала. Теперь он вынужден вечность мучиться. Воспоминания не исчезнут — алкоголь единственное в этом мире, что помогает ему контролировать себя. Он проиграл карты самой судьбе — у неё всегда лучшие карты, и её никак не обыграть. Подул ветер и бутылка, что стояла рядом, осторожно накренившись, полетела вниз. Чёрт с ней — достать ещё не проблема, но на сколько хватит следующей дозы? Сколько же ему выпить, чтобы хотя бы на миг забыть это лицо и её кровь на его лице? — Уходи. — Сказал хрипло кот, не поворачиваясь. — Уходи или я не побоюсь расквасить тебе физиономию. Он знал, что Аластор тут. Где-то позади, в тени — наблюдает за его страданиями, думая, что и в этот раз он сможет манипулировать им. Не в этот раз и ни в какой другой. — Боль прошлого не дает тебе покоя, правда? На сколько же чувства, данные нам природой, становятся нашим проклятием. Он слышит этот голос, подобный тому, который идёт из старого радиоприёмника, но он не оборачивается. Он его не боится и не считает нужным даже пытаться посмотреть на него. Его тошнит от его безумной улыбки и этой долбанной маски, которую он одевает. Он знает, как Аластор на самом деле — он его уже не сможет обмануть. — Я тебя предупреждаю, — сказал кот. — Если ещё раз приблизишься ко мне — я набью тебе рожу. Не приближайся ко мне и не смей совать свой безумный нос в то, что тебе никогда не понять. Расправив крылья, вот отрывается всем телом от края крыши. Подхватив поток воздуха, он парит. Он не смотрит назад — Аластор ничего ему не сделает. Что-то в его безумной голове не даёт ему навредить ему и Ниффти. — Куда уж мне, — Усмехнулся алый демон, вставая на край, там, где только что сидел Хаск. Наблюдая за тем, как отдаляется от него фигура кота, сложив руки за спиной и растянув безумную улыбку ещё больше, он произнёс: — От страданий до безумия — один шаг, мой друг. У тебя вечность, чтобы это понять. Лишь тогда… — алый демон прищурился. — Когда слёзы боли заменятся жаждой крови.