На узких улочках Чайнатауна

Брок любил выбираться в город, садиться в такси, называя рандомный адрес, или ехать на метро без особой цели, пока душа не позовёт выйти из провонявшей мочой и дешёвыми духами клоаки, и идти, разглядывая витрины, людей и не совсем людей, узнавать в прохожих таких же, как он сам — волков, домашних аккуратненьких собачек или вальяжных, тягучих, как жевательная резинка на солнце, кошачьих. Встречаться взглядами, ловить в глазах узнавание и снова скрываться в толпе. Покинув стаю, Брок обрёл нечто большее — свободу, только по вечерам что-то неправильное скреблось где-то за грудиной, давило на сердце неподъемным грузом, напоминало о тепле и… доме, которых у него больше не было. Свою маленькую двухкомнатную квартирку — да ему одному больше-то и не требовалось — домом назвать не получалось, язык не поворачивался, хотя Брок натащил туда всего, в чём хотя бы раз нуждался, когда жил в доме Винченсо, и не мог получить по той или иной причине, расставил, нашёл для каждой вещи отдельное место, но чего-то всё равно не хватало. И Брок никак не мог разобраться, чего именно, уловить ускользающее от него. Помочь ему могли, он даже знал, к кому можно обратиться за этим знанием, при том был уверен на все сто, что не откажут блудному «сыну», наоборот — приветят, обрадуются, что не забыл, не вычеркнул полностью из своей жизни, но идти на поклон к Винченсо… своему бывшему альфе, гордость не позволяла. Потому Брок и бродил неприкаянным по улицам, что-то выискивая, стараясь понять для самого себя, разобраться наконец. В Чайнатауне было интересно, пёстро, многолюдно. Нигде он не видел такого разнообразия оборотней, свободно и открыто живущих, но оно и понятно — Чайнатаун открывался далеко не для всех людей, мало кто мог проникнуть в его многонациональные недра, не считаясь при этом своим, неопасным, готовым пойти на компромисс с совестью и историей своего вида. Если бы шишки из религиозных конфессий, те, кто до сих пор верил в силу очистительного пламени и что всё иное от дьявола, знали бы про Чайнатаун — горел бы он одним жарким костром. И не помогло бы ни заступничество правительства, где добрая половина была двуликими, ни собственные отряды наёмников, стаи, сколоченные как раз на такие случаи. Религия всегда была жестока и зашорена, боялась инаковости. Но Броку не было дела ни до кого, кроме Брока и кругленькой суммы, падающей на его счёт каждый месяц за непыльную, впрочем, работёнку. В Чайнатаун он ходил не за семьёй, не за свободой или по какой-то другой более-менее серьёзной причине, а просто по фану, нравилось ему там. Брок даже как-то подумывал там квартирку себе прикупить, чтобы быть поближе к своим, но быстро отметал эту идею, слишком большая концентрация этих самых своих иногда страшно, прямо до рвоты, угнетала и хотелось, наконец, тишины. Но Чайнатаун ему определённым образом нравился. Нравилось приходить в маленькую чайную, садиться за самым дальним столиком и забываться на какое-то время, слушая, как играют на дутаре две капризные вьетнамки-кошки, одинаковые, словно близняшки, копирки друг друга, или просто очень, невероятно похожие. Нравилось слушать чужие истории краем уха, каким-то верить, в каких-то узнавать самого себя, но больше всего Брок любил рисковать, углубляясь в самое сердце неофициальной столицы двуликих. Брока манили самые узкие и темные улочки, он, словно наркоман, выслеживающий дельца по запаху кошачьей мяты и травки, шёл вперёд, заглядывая в окна, приоткрытые двери. И прекрасно понимал — однажды нарвётся, крупно встрянет в неприятности, да так, что выгребаться потом придётся долго и с соплями кровавыми. Но пока Брока спасала политика невмешательства и его странная везучесть. Он мог часами просиживать на пожарной лестнице одного из домов, наблюдая за разборками чужой стаи, пить дрянное китайское пиво, жрать лапшу из коробочки, пачкаясь в липком кисло-сладком соусе, и забиваться с собственным внутренним голосом на тему того, кого пришибут сегодня. Мог ухмыляться тонким как тростинки кошечкам без определённого возраста, заманивающим простаков в темные подворотни обещанием безудержной страсти сразу с двумя милыми прелестницами, а потом пускающим «клиенту» кровь только за то, что им показалось мало тридцатки за простой отсос. Ох, как они работали губками, с каким смаком сосали, с какой самоотдачей. Броку даже иногда неловко было бы наблюдать за чужим удовольствием, если бы не закономерный финал — полное негодования шипение и острая заточка в бок, чтобы ловкими пальчиками пробежаться по карманам, выуживая всё самое ценное. Что потом делалось с телами, Брока не волновало, как и всё остальное. Он только смотрел, потому ему и позволялось наблюдать. Чайнатаун впечатлял. Брок жил этим городом в городе, дышал им, наполнялся до краёв, чтобы были силы вернуться в серую стылую реальность, где соседская, самая обычная, к слову, кошка опять, скорее всего, нагадила на коврик у его двери. Где в холле родного ЩИТа самый дрянной кофе во всей Америке и надо улыбаться проходящему мимо начальству, даже если похмелье бьёт — хоть ложись да помирай. В неживую квартиру, где даже подаренный соседкой на новоселье алоэ приказал долго жить. А в Чайнатауне он жил, дышал. «Ничто не вечно под луной, сынок», — говаривал Винченсо и в который раз оказывался раздражающе прав. Всегда проходить мимо, не обращать внимания на чужую боль не вышло. Однажды Брока зацепил рык, переходящий в горестный вой и срывающийся на скулёж. Неправильные такие эмоции, хоть и чужие. Он замер в подворотне, вжался в стену, чувствуя, как шерсть становится на загривке дыбом. Разборки других стай приходилось видеть, и не один раз. Даже Винченсо не был бесконечно добрым. Стая жила по чётким правилам, установленным однажды, и никто не имел права пойти против них. Альфа наказывал жёстко, жестоко даже иногда, но всегда справедливо. Никто из стаи не мог сказать, что его оттаскали за шкирятник просто так, а тут творилось что-то неладное. Огромный волчище, щеря клыки, отступал в проулок, оттесняя своей тушей… щенка, прятал его от своей же стаи, пахли они, по крайней мере, одинаково. — Так-так, — вперёд вышел какой-то пегий детина, поигрывая кастетом, давя на своих, заставляя их пригибаться ниже к земле, скулить, прижимая метафорические уши к голове. — Снова ты и снова против меня. Не надоело ещё? Волк осклабился, едва удерживая себя на всех четырёх лапах, не падая под ноги своему альфе, вымаливая прощение, как все остальные в стае, хоть и не были ни в чём, по сути, виноваты. И Брок понял, что не так — от стаи кисло пахло страхом, почти животным ужасом, когда и бета, и омеги готовы ссаться под себя, лишь бы вожак прошел мимо, не останавливая на тебе взгляд! А этот огромный серый волчище пошёл против, нашёл в себе силы, яйца или что там у бет и омег заставляет вгрызаться в глотки — и это было достойно уважения. — Джекки, Джекки, Джекки… сидеть, сучка! — рявкнул альфа, и тот, кого назвали Джекки, пошатнулся, но остался стоять, лишь сильнее сжал челюсти, капая на асфальт кровавой пеной. Неужто язык прокусил? Нет, Броку не было его жалко. Броку было интересно. Чужая стая — чужие порядки, хоть и полностью неверные. Нельзя своих держать в страхе — это Брок уяснил чётко. Нельзя унижать. Иначе однажды вся эта сила и мощь может повернуться против тебя самого. Но тут выступил только один. — Я сказал — сидеть! Вся стая разом, хоть и были сейчас людьми, повалились на асфальт, вжались в него, распластались, чтобы казаться как можно незаметнее, меньше. Джекки заскулил, пошатнулся и рухнул под ноги альфы, всё равно прикрыв щенка своей задницей, задвинув его к самой стене. — Сучка не понимает, против кого выступила, не понимает, что с такими бывает. Хочешь стать общей подстилкой? Зарабатывать дыркой на миску собачьих консервов? Так я тебе устрою науку! Навсегда запомнишь, выучишь! Альфа подцепил носком ботинка подбородок начавшего изменяться волка, глянул на него насмешливо. — На колени и ротик свой блядский открой! Именуемый Джекки зарычал, оскалив даже в человеческой форме достаточно внушительные клыки, да и сам он был громадным, не в пример вожаку, да и самому Броку, явно очень опасный, сильный, но связанный узами стаи, где о неподчинении даже мысли возникать не должно, сама кровь протестовать начинает, но он рычал, не сдаваясь. — Джекки, Джекки, Джекки, — снова издевательски пропел вожак. — Выбирай — или ты, или он. Не подчинишься — пристрелю, а его кину стае, а потом кошкам в бордель продам. Брок похолодел, глянул внимательно, стараясь рассмотреть щенка в тени дома, и ужаснулся. Ребёнок, пусть и такой же волчонок стаи, но совсем ещё подросток… Брок зарычал, правда, никто его не расслышал. Стая слишком была занята. — На колени! Джекки подчинился, сел на пятки, стараясь не смотреть в лицо своему альфе. Огромный, с широченными плечами, он внушал уважение одним своим видом, но пах так же, как и остальная стая, — загнанностью и страхом, хоть и пытался бороться. Щенок за его спиной заскулил едва слышно, заставляя Брока окончательно озвереть. Его не волновало, что стая имела право на суд своих, могла как миловать, так и карать, убивать, перегрызая глотку, но от происходящего всё в Броке вставало на дыбы. Громко звякнула пряжка, словно курок взвели. Джекки открыл рот, зажмурился, готовый принять член альфы. И Брок сорвался. Он трансформировался в прыжке, сбросил мешающую одежду и замер между альфой и тем самым Джекки. — Ты кто такой? — взвизгнул вожак, отступил на пару шагов, путаясь в упавших штанах, нервно оглянулся по сторонам. — Не вмешивайся в дела стаи! Тебя это не касается! Брок утробно зарычал, прижал уши к голове, оскалился, всем своим видом выражая агрессию. — Не надо, — попробовал возразить Джекки, даже руку к Броку протянул и чуть было ее не лишился, успев отдёрнуть в последний момент. Стая заволновалась. А уж когда Брок припал к земле и ощерился, вызывая их альфу на бой, и вовсе отступила на шаг. — Он бешеный! — крикнул кто-то, и стая бросилась врассыпную, оставляя в проулке лишь Джекки со щенком, самого Брока и незадачливого альфу, так и не подтянувшего упавшие штаны с бельём. Брок снова зарычал, сделал шаг вперёд. Он не оставит это дело так! «Сила волка в стае, а сила стаи в волке!» — вбивал в них Винченсо, а это отродье не имело право зваться волком! Брока не волновали законы именно в этой стае, не интересовал вялый бледный член этого альфы. Брок защищал ребёнка, не своего, но у волков всегда дети общие, а потому, стоило альфе начать меняться, Брок бросился в атаку, клацая зубами в каком-то миллиметре от его шеи. Мелкий пегий волк увернулся в последний момент и попробовал вцепиться в бок противника. Попробовал. Не зря Брока боялись и уважали, не зря не лезли к нему со своим уставом и мнением, он заслужил всё это в боях! Честно заслужил. Безымянный альфа, скуля, прижался к асфальту, завалился на спину, поджав хвост между лап и открыв беззащитное брюхо. Брок фыркнул. Унизительнее позы и придумать нельзя. Так вымаливают прощение только омеги, бетам и то по статусу не положено умолять, но альфа… нет, такому жить не имело смысла. Свернуть шею трусу не составило труда. Брок выпрямился, плавно перетекая во вторую, человеческую, форму, подобрал свою одежду, брезгливо отряхиваясь. — Слышь, Джекки, ты свободен. Ищи другую стаю или подомни под себя эту. У тебя хватит и яиц, и силы, — хмыкнул Брок, разглядывая поднявшегося на ноги великана, чуть не на полторы головы выше него самого. — Я — Джек, не Джекки, а Джек или Роллинз, — поправил тот, оглядывая со всех сторон тут же подскочившего к нему парнишку. — Да мне глубоко и во всех плоскостях, — отозвался Брок, уже одетый, нашарив в кармане пачку сигарет. — Бывайте. Он уже было завернул за угол, когда в его руку крепкой хваткой вцепились сильные пальцы парнишки, удерживая на месте. — Я — Милз. Возьмите нас в свою стаю! Пожалуйста… Брок скосил на него глаза, потом глянул на замершего рядом хмурым изваянием Роллинза. — Нет у меня стаи. — Теперь есть, — пробасил здоровяк. — Мы в ответе… — За тех, кого защитили, — продолжил за него Брок излюбленную фразу старого Винченсо. Брок любил Чайнатаун…