brat

Синей искрой вспыхивает в темноте пламя Даби, на мгновение освещая его хмурое лицо. Скоба на левой щеке чуть отошла и парень все время морщится, вытирая большим пальцем кровь. Шото бы чувствовать себя виноватым. Шото бы извиниться. Но у Шото все бедра в ожогах и сперма в растраханной заднице хлюпает, так что извиняться тут должен именно Даби. Да только хуй там плавал, брат прикуривает и выдыхает дым ему в лицо и едва сдерживается, чтобы тут же не затушить сигарету о смазливое лицо младшего, оставив новый шрам под здоровым глазом. А лучше бы и вообще ему его выжечь, чтоб не повадно было с родным братом трахаться. Они лежат на грязном вонючем матрасе, от которого воняет хуже, чем от общественного туалета и Тодороки почти уверен, что подцепит тут и ВИЧ и СПИД и, скорее всего, сдохнет уже завтра, ведь Даби вполне может «случайно», в порывах страсти, залюбить младшего брата до смерти. Они таскаются по притонам и заброшенным домам, ебутся в подворотнях и сосутся на каждом углу, Шото отсасывает брату за углом отцовского офиса, чувствуя подстегивающий к активным действия адреналин, долбящий его в грудную клетку, поэтому сосет торопливо и грязно, пока мозолистая рука брата ерошит двухцветные волосы, в кулак их сжимает, как будто вырвать хочет, содрать со скальпом. Даби стонет не стесняясь и давит ему на затылок, насаживая на свой член до основания, не обращая внимания на вялые протесты и мычания младшего, у которого слюни рекой по подбородку текут и дышать не получается. Один из способов асфиксии от Даби. Шото пропадает все чаще и все хуевее врет о том, куда и зачем ходит. Иида не верит ему, Мидория, кажется, тоже, но смотрит по обычаю добро и понимающе, так что врать ему еще тяжелее. — Ну так скажи правду, в чем проблема? — как-то лениво интересуется Даби. — Ага, блять. Сказать, что бегаю трахаться с родным братом, который пропал много лет назад и которого я похоронил, вообще-то, но вот он, ебет меня во все щели, сука, — огрызается Шото и сразу же получает коленом в живот, и сгибается в три погибели, хрипя, а Даби тем временем уже ширинку расстегивает. У младшего Тодороки рот рвется от его габаритов и желчь наружу просится. Он не ел уже несколько дней. Ну, если не считать сперму. — За что ты меня ненавидишь? — За то, что люблю. Короткий «разговор» в перерывах между еблей и снова ебля, до потери сознания, пока Шото не отключится, пока сам Даби не выдохнется настолько, что даже член из него вытащить ему лень будет. — Ты просто ублюдок. Напрочь больной и озабоченный ублюдок. — Но и ты ведь брату задницу подставляешь, так что заткнись. Шото сам, блять, не знает, нахуй это делает, но остановиться не может. Потребность в брате сродни наркотической зависимости, и Шото снова и снова идет к нему, ищет по обрыганным пустым улицам, чтобы снова дать, чтобы снова почувствовать себя… нужным. Даби ржет с этого и прикладывает его головой об косяк, кровь хлещет фонтаном, но теперь Шото податливый и трахать его проще, а то иногда пинается и буянит так, что связывать приходится. Шото спрашивает себя каждый день «можно ли вообще так жить?» Даби даже не задумывается о такой хуйне. Он слишком долго ждал и еще дольше держал свои чувства при себе, поэтому теперь остановиться сложно, несмотря на то, что ненависть осталась и мелкий по-прежнему его дико бесит, до зубовного скрежета, до желания сжечь его на месте, превратив в страшный обугленный труп. Но вместо этого всегда, как только Шото показывается на пороге, Даби хочет только одного: трахаться. Теперь, когда можно орать Шото в лицо о своих чувствах, Даби не собирается сдерживаться. — Отродье, — практически выплевывает Шото, через плечо глядя на brat’а, который смеется тихо и таки тушит сигарету об его ягодицу. По крайней мере, это не больнее, чем долбиться в зад, — отрешенно думает Шото, цепляясь пальцами за серую простынь. — Это когда-нибудь прекратится? — А ты хочешь это прекратить? Шото не знает ответ на этот вопрос. Он вообще ничего не знает. Даже его нахождение в Юэй под большим таким вопросом. А все brat. — Присоединяйся к нам, — жмет плечами Даби, снова закуривая. Четвертый раз за полчаса. Шото молчит. Стоит, мокнет под дождем и молчит, чувствуя пристальный взгляд брата между лопаток. Ведет плечами, смаргивает дождевую воду и поворачивается к нему, глядя в наглые бирюзовые глаза, не зная, сказать, что они у него отцовские, но красивые или же лучше всадить ему в оба по сосульке. — Ты охуел, — на его слова Даби усмехается. — По глазам вижу, что охуел. Мы просто сдохнем оба. — Мы в любом случае сдохнем, Шото, — как же ему дохуя нравится, когда Даби зовет его по имени. Это звучит куда лучше отцовского бешеного «Шоооотоооо». — Вопрос в том, кто раньше. — Спорим? — Я откинусь раньше, — ухмыляется Даби, отлепляясь от фонарного столба. — Когда наш дорогой папочка узнает, что я отымел его произведение искусства, он тут же выпустит мне кишки. — Скорее сделает из тебя фарш и поджарит. — Или отбивную. — Меня он убьет следом, так что выиграешь ты не намного. — А если не убьет? — Напьюсь белизны. — Сечешь, — смеется брат и снова закуривает. Вторая пачка пошла. . — Кстати, папашка тоже называл меня отродьем. — Не удивительно. — А вот ты всегда звал братом. Братишкой. — Ты все равно отродье. Обугленное и теперь валяющееся на тротуаре в ногах Старателя, но отродье, но брат (brat), но все еще Даби, вроде бы и Шото уже не может смотреть, потому что, кажется, сейчас блеванет. Жить без брата так муторно и тупо. Один день в точности похож на другой. На окнах решетки. Сердце тоже в клетке. Навсегда. Она закрыта, а ключ сгорел. Но Шото знает, где найти отмычку.