Ночь поминального плача

Когда вы умрете, вы не сможете даже заплакать. И засмеяться. Вы не сможете ничего. Вас не будет. Если, конечно, вам повезет. Мне — не повезло.

***

Сфинкс кричит. Люди так не кричат. Ни от боли, ни от страха. Совершенно нечеловеческий крик моего друга. — Не смотри туда, не смотри! — бубнит рядом со мной какая-то девчонка, судя по ее шмотью, благополучно отправившаяся в небытие лет сто назад. Ящики выносят носилки из Четвертой. На носилках, под какой-то тряпкой — я. То есть, уже не я, а мой труп. Смотрю. Нытье девчонки не слушаю. Лампочки часто и истерично мигают, того гляди взорвутся. Живых из коридоров, как метлой вымело, а вот неупокоенных — до фига. Все вылезли. Событие-то знаменательное. Ору не своим голосом: — Что уставились?! — Волк, успокойся, — просит Тень. — И упокойся, — ржет Леопард. Цапаемся с пятнистым, нас растаскивают. — Сука, я дышать не могу! — хриплю, пытаюсь распахнуть окно, рука проваливается сквозь стекло, а я хочу поверить в благостную мысль, что это дурацкий сон. — Волк, — Тень спокоен до чертиков, — ты не задыхаешься. Просто ты уже не дышишь. Не можешь это понять, пытаешься делать вдохи и выдохи. А тебе это уже не надо. Тень настойчиво сует мне в руки какую-то затруханную книжонку «Инструкция о передвижении неупокоенных». Я, не менее настойчиво, пытаюсь запихнуть Инструкцию ему в пасть. Понимаю, что он ни при чем, но дурацкое ощущение — чем больше я с ними, чем больше я соприкасаюсь с миром неживых — тем меньше шансов вернуться к живым. Посылаю их к черту, в Четвертой кручусь возле Сфинкса. Он меня не видит. И не слышит. А Вожак — слышит! Мразь! Я не могу дать ему в морду. Я не могу успокоить Сфинкса. Я ни черта больше не могу сделать в этой гребаной богадельне! Вою, как придурок, на весь Дом.

***

Вой Волка на одной ноте, протяжный и жуткий подхватывают — в Доме мертвых куда больше, чем живых, и скорбь многих о непрожитой жизни, о жизни прерванной, порой — грубо и жестоко, рукой того, кто теперь такой же бессмысленный ошметок, огрызок чувств, мыслей, желаний, порой — мягко, исподволь — болезнью, но скорбь — единая, выплескивается из их мира в наш. Слишком непрочные границы, слишком резко прорвался через них Волк, слишком… неправильно умер. В Доме пахнет безумием. Безумием мертвых, что чуют живые. Одна из лампочек в коридоре все-таки взрывается. Визг кого-то из живых Крысят, что стояли под ней и визг кого-то из мертвых девушек. По коридорам Дома сквозняками мечутся призраки, живые обвешиваются амулетами и рисуют символы, отгоняющие неупокоенных. В Четвертой ничего не рисуют и амулетами не запасаются. Им — бессмысленно. У них сегодня — Ночь поминального плача. После нее вещи Волка уничтожат или раздадут, сотрут его следы, со стен исчезнут надписи сделанные им и надписи, сделанные о нем. Дом заткнет дыру. Если получится. Невидимая связь, делающая стаю — стаей, такая прочная, что позволяет чуять мысли состайников, улавливать их настроения, чувства, страхи, не разрывается и со смертью. Серый захлебывается тоской, растерянностью, болью всей стаи. А отдельно — выплескивающимся за грани бесконтрольным ужасом Сфинкса. Ужасом рухнувшей реальности. Волка захватывает самая жестокая ярость — ярость бессилия. В Могильнике Македонскому вводят еще и еще дозы успокоительных. Сегодня они не дают никакого эффекта. Он — тоже часть стаи. И он чувствует ярость убитого им. — Уймись, Волк! — Да оставь ты его, сам остынет! — Он же Дом с ума сведет, уже живые дуреют! — Малявка, полудурок! — Заткнись, кретин! — Ничего… Первая ночь нежизни и не таких обламывала! — По тебе, козья рожа, заметно, что тебя и в жизни обломали! Ругань, молитвы, плач, скрипы и хлопанье двери, хотя двери во все спальни закрыты, раздирающая душу чья-то песня, шаги, беготня, хохот, шипение транзисторов, одновременно перескочивших на какую-то неведомую волну. Дурной вопль кошки. Все затихает, будто кто-то невидимый нажал кнопку «Стоп». В тишине — нежные гитарные переборы. И тут же всё по-новой: ругань, молитвы, плач… И так — по кругу, до утра. Смерть Волка, наверное, самая спокойная смерть за всю историю Дома. Ночь после нее, наверное, была одной из самых страшных ночей Дома.

***

Я сижу на крыше. На самом солнцепеке. То есть, я знаю, что здесь солнцепек, но я его не чувствую. Паршиво. Вообще посмертие — паршивая штука. Надо выбираться отсюда. Неупокоенная братия в один голос орет, что такое невозможно. Но эти дурни так же орали, что Ночь плача я не выдержу, сойду с ума и буду растекаться серыми соплями по потолку. Они ошиблись. Закуриваю. Если сосредоточиться и вспомнить — как это, то можно почти почувствовать вкус сигареты. Чтобы почувствовать тепло солнца и прохладу ветра, надо порядком поднапрячься. И получается это только у «свеженьких», то бишь у недавно сдохших. Трусливая тварь кормит собачек, ах ты ангел недоделанный, дрянь конопатая. Силы вернуть меня в жизнь у него нет, мы потолковали, и теперь он шарахается по углам и старается не спать. Потому что во сне я могу с ним сделать всё, что угодно. И я делаю. Всё, что мне угодно. И настолько, насколько хватает моей фантазии, а она у меня бурная. На крышу выныривает Тень. Будь он живым — сроду бы не забрался. — Извини, что раньше не пришел, я не мог брата оставить. Твоя смерть… Тень не договаривает, да это и не надо. Я сам прекрасно знаю, что такое моя смерть для Дома. Для стаи. Для тех, кто когда-то назвали себя Чумными Дохляками. Для тех, кого я считал своими друзьями. Для Сфинкса. Я запрещаю себе об этом думать, но не получается. — У меня в ушах — крик Сфинкса. Тень долго усаживается рядом, потом смотрит на меня внимательно. Я не первый раз ловлю на тебе такие взгляды в местной нави — пытаются определить: готов ли ты узнать новую чудесную штуку про чертово посмертие? Кажется, эти ожидания я не всегда оправдываю. Но Тень все же говорит. Медленно и четко — чтобы до меня дошло. — Я до сих пор слышу, что кричал тогда Рекс: «Выпусти же меня за ним!» Мы долго молчим. Каждый о своем. Потом Макс выдает самую отвратную и самую распространенную Здесь фразу: — Ты привыкнешь. Я выкидываю совершенно безвкусный окурок. — Черта с два. Не прощаясь, проваливаюсь сквозь крышу, чердак, перекрытия, торможу под лестницей — караулю нашего расписного красавца — специалиста по покойничкам, Крысячьего вожака. Вариантов вернуться в жизнь из небыли у меня несколько и Рыжий — один из них.