Птичка

Кроссовки со временем стали натирать ноги, так что приходилось идти шагами побольше, дабы лишний раз не чувствовать, как верхний слой кожи покидает положенное место. Джинсы, обтягивавшие тонкие ножки, уже порядком надоели, хотелось поскорей стянуть их, надев привычные домашние штаны, которые, казалось, уже растянулись настолько, что в них влезло бы две девчонки. В байке было уже жарко, порядком раздражала эта духота, а капюшон только спадал на глаза, раздражая героиню. Куртка намокла, а пальчики, несмотря на тепло, казалось, исходящее уже от всего тела из-за теплой ткани, обнимающей девчонку, были все равно ледяные, так что набирать очередное сообщение в телефоне становилось сложной задачей. Именно из-за этих обстоятельств Лерочка Коронаева сейчас бежала к лифту, что в душном, пропахшем сигаретами, несмотря на такую грозную запись на стене «курить запрещено», подъезде был единственным шансом быстро добраться до седьмого этажа. Обычно эта девочка ходила пешком, слушая какой-нибудь мягкий, ласкающий уши трек. Но в данной ситуации обстоятельства вынуждали ее проехать на этой страшной машине, что скрипела с каждым движением, заставляя дыхание замирать. Она ловила себя на мысли, что даже на одиннадцатый этаж поднялась бы, лишь бы не ехать. В лифте у Лерочки сбивалось дыхание, а руки начинали легко подрагивать. Девочка, хоть и не признавалась себе, но боялась быстро подниматься на свой этаж в этой коробке. Был, также, шанс, что пугал девчушку, что она встретит там своего «любимого соседа». То, что он жил рядом было проблемой, хоть и не такой большой. Вписки, случавшиеся у него дома, были для нее всегда открыты, хоть и не благодаря их отношениям. Просто он приглашал всю группу, а если ты зовешь их всех, то не позвать Леру — как купить безалкогольное пиво — глупо, да и никто не обрадуется. Она признавала, гордилась, что одна из самых приятных девочек группы, если не всего университета. И это льстило, несомненно, что даже ее, фактически, враг зовет ее к себе. Чувства, способные сжечь обоих дотла, были очень даже взаимными, что портило молодым людям жизнь как на учебе, так и в общем многоквартирном доме. Нетрудно догадаться, что самой большой проблемой было видеть его в своей группе, ведь та боль, что она чувствовала даже с годами, возрастала, топила ее с новой силой, когда он проходил слишком близко. Евгений Рожков звал девчушку на вписки, надеясь, что эту самодовольную сучку, совершенно пьяную и все так же жалкую трахнет, сжимая тонкую талию до синяков, как это когда-то делали его руки. Обвивая шею, оставляя свои отметины. Такая жалкая, ставшая каким-то трофеем, призом для многих в этом чертовом университете. Он от нее не отставал, был тем самым красивым мальчиком, о котором думала каждая вторая на парах. Рожков водил к себе девочек почти каждый день, мешая спать одной малышке, что все еще сидела в его голове. И как-то косо, чувствуя уколы ревности, хоть и не слишком-то раздражающие, наблюдал драму малышки, в которой участвовал какой-то слишком жестокий молодой человек, появлявшийся на пороге девочки вот уже пару месяцев. Он не любил наблюдать за людьми, участвовать, хоть и косвенно, в интригах, но то, что происходило с той девушкой его интересовало. Лера видит заходящего в лифт молодого человека, без задней мысли прося, чтобы он подождал, не дал чертовой двери закрыться. Она итак слишком устала, чтобы сейчас ждать сраный лифт. Забегает, разворачиваясь к двери. Пара секунд, вдох, выдох, сейчас приедем. Этажи на маленьком полуживом, уже совсем тусклом экранчике мелькают, приближая ее к заветной квартире, где девочка сможет выдохнуть, отдаваясь своему отчаянию, которое накрыло уже давно. – Даже спасибо не скажешь, Коронаева? – задыхается, слыша этот голос. По лифту, как назло, только после опознания соседа, распространяется его запах. Запах мальчика, что зажигал в ней когда-то огонь. – Ты не заслужил даже мельком брошенной благодарности, Рожков, – старается унять дрожь, что бежит по телу. Он вызывает в ней смешанные чувства, что пугают до чертиков саму девочку. Она скучает, правда скучает, по нему, по его прикосновениями, такими яркими, нежными поцелуями. И хочется порой почувствовать, как он говорит эти приятные: «малышка, ты мне так дорога». Но это прошлое, такое возбуждающее, ранящее ее в сердце, обжигающее девочку, прошлое. – Ну что же ты, Лера, – он подходит ближе, она ощущает эту новую волну дрожи, поднявшуюся от его запаха. Он пахнет как и три года назад. И это сносит ей крышу, заставляя давиться собственными мыслями, заставляя хвататься за грудь от боли, разрывающей сердце. Ему нравится видеть в этих зашарканных, но слегка отражающих картинку, пусть и искаженно, дверях ее взгляд. Ее лицо, глаза, полные слез вновь. Он издевается над ней, думая, что так вызовет какие-то эмоции кроме равнодушия, что видел в отношении себя от этой птички слишком часто. – Или тебе больше нравится, когда я называю тебя птичкой, как раньше? – его улыбка больше похожа на оскал. Казалось, он сейчас бросится на нее, впиваясь в шею клыками и вытягивая остатки жизни. «Птичка». И ее дыхание, что было итак сбито, стало еще более частым, а слезы, так предательски скопившиеся в уголках глаз, начали течь по ее щекам, обжигая кожу. Он усмехается, кидая взгляд на цифры, что почему-то перестали двигаться и совсем погасли, не предвещая ничего хорошего. – Блять, – она пытается утереть рукавом слезы, но задевает капюшон байки, что так предательски спадает, оголяя синяки на шее. И всхлипы девочки почему-то его перестают так раздражать, когда он понимает, что ближайшие пару часов они просидят здесь, так что дышать с ней одним воздухом, не желая убить к черту, приходилось привыкать уже сейчас. – Ты бы своему парню сказала помягче быть, солнышко, или он у тебя в качестве пылесоса подрабатывает? – смеется, находя свою шутку остроумной, а девочка, что наконец почувствовала, что они никуда не едут, осела на пол, напуганная до ужаса, не заметив его укола, который, как думал Женя, заденет ее. – Эй, – а ему почему-то не так уж и плевать, присаживается около нее, ненароком смотря на шею девочки, – блять, Лера, это не засосы? Он, хоть и никогда не признает, почувствовал, как поднимается где-то внутри гнев. Ему почему-то вдруг так хотелось разорвать человека, что душил, а он не сомневался, что именно душил, эту маленькую потрепанную девочку. – Это не твое дело, Женя, – а голос такой тихий-тихий. И дрожит всем телом, переставая утирать слезы, давая истерике шанс наконец вырваться. – Мы застряли, мать твою, застряли, – и обморок, казалось, совсем близко. Состояние такое отвратительно, хочется разбить о железную дверь голову, разорвать грудь и вырвать сердце, что так сильно ноет. – В диспетчерскую звонок не поступает, что-то явно сломалось, будем надеяться, что лифт не сорвется, – уже жалеет, что сказал это, видя, как девочка сжимает край кофты, дергаясь. И он поднимает ее, смотря в глаза, видя эту тревогу, смешанную с болью, разбавленную отчаянием, что так душило Леру. – Коронаева, все будет хорошо, слышишь? Как же ему, блять, мерзко, что одновременно хочется эту девочку увидеть в слезах, что хочется снова сделать ей больно, но в то же время помочь, прижать к себе, чувствуя на шее ее дыхание. Она держится за его руку, чувствуя, как он сжимает маленькую ладошку в ответ. – Я тебя люблю, слышишь, Жень, – смотрит ему в глаза, целуя в щеку. У них все развилось так быстро. Просто мальчик, которого она так полюбила, придя в новую школу, предложил ей встречаться. Он звал ее в кино, что почти никто не делал, не общаясь с новенькой. Он сжимал ладошки в руках, грея, когда они гуляли. И девочка была так влюблена, что не видела эти взгляды его друзей, такие мерзкие, змеиные взгляды, полные какого-то азарта. – И я тебя, – через свою любовь она почти не слышала, что он говорит это уже не так яростно, целуя кончики пальцев, прижимая к себе хрупкое тельце. Он был первый для девочки, которой только исполнилось шестнадцать. Она была невинной малышкой и не знала, какого быть любимой мальчиком. И он стал для нее первым во всем, от чего Лерочка придавала ему невероятное значение, считала его центром мира. Они переспали совсем недавно, так что девочка думала, что теперь у них будут еще более нежные отношения, ведь она подарила ему доступ к своему телу. А он почему-то начал холодеть, обдавая девочку этим морозом, исходящим от его губ, сердца. Коронаева не видела этого, или, как ей казалось позже, просто не признавала. Бегала за своим Женечкой, питая к нему такую любовь, что ей можно было весь мир укрыть. Лерочка шла по коридору школы, когда приятный голос, что принадлежал ее возлюбленному, раздался где-то за углом. Она ловила себя на мысли, что подслушивать — занятие для низких девушек, она не должна этим заниматься, но поделать с собой ничего не смогла, остановившись, она стала прислушиваться, максимально тихо дыша. – Да, вся сумма, – его голос она узнает в любой ситуации, так что по телу пробегает дрожь, она слегка напрягается, думая, за что же ему заплатили. – И тебе не жалко, такая невинность пропадает, – голос принадлежал кому-то из его друзей, дальше последовал смешок, а девочка оторопела. Она боялась двинуться, дабы услышать, что же будет дальше. Раскрыть свое положение было бы слишком глупо. – Нет, она мне так осточертела, этот взгляд невинной овечки, бесконечные сопли, размазываемые по мне. Раз тебе так нравится эта «невинность» можешь забрать ее, спор закончен. И она отчетливо понимает, что именно происходит. И охает как-то слишком громко, от чего парни замолкают, переставая смеяться. И слезы из ее глаз начинают рваться непроизвольно, а грудь будто мнут прессом, желая раздавить чертово сердце, что истекает кровью. Лера падает на колени, забывая, что она в школе и ей стоило бы уйти, не показывать, что ей так плохо. Леру обнимает какая-то проходящая девочка, видевшая, что она упала, разбитая и униженная. Леру ломает, будто она слезла с тяжелых наркотиков. Женя вздыхает, открывая рюкзак, доставая оттуда телефон. Связи нет, просто ему стало почему-то так неуютно сидеть с девочкой, что периодически шаркает носом, смотря на него так жалко. Впервые хочется обнять ее, как тогда, когда ему казалось, что это — ванильное проявление любви, предназначенное лишь для баб. – Мы так и не поговорили, – они оба знают, о чем речь. Оба дергаются, вспоминая, как все было. Но Лерочке, несомненно, гораздо больней. Ее любви хватало на двоих. Она заполняла ей обе души. – Я не хочу об этом говорить, – она отворачивается, утирая снова эти чертовы слезы. Почему он ранил тогда эту невинную девочку, зачем сломал ее, согласившись на тот спор. Он подсаживается прямо к ней, беря за подбородок. Какая же у нее, блять, мягкая кожа. Как его пальцы по ней скучали. – Я хочу, – шепчет, разворачивая ее к себе, почти выдыхая фразу в пухлые губы. Она дергается, по телу пробегает мелкая дрожь. Сердце бьется о грудную клетку с такой силой, что становится страшно, что сейчас оно пробьет ребра к чертям. – Почему я должна делать то, что говоришь мне ты? Почему я снова должна выполнять твои прихоти? Она отталкивает его, скидывая с лица руку, что гладила мягкую кожу, очерчивая скулы. – Заткнись, боже, – он вздыхает, закатывая глаза. Пытается вновь прильнуть к ней, но она отворачивается, обнимая колени. – Почему ты не можешь оставить меня в покое? Снова и снова ты причиняешь мне эту блядскую боль, не думая, что я не вечная. Женя чувствует себя последним мудаком от того, что вновь и вновь упивается ее болью, которую, кажется, можно нащупать, если провести рукой. Вязкая, обволакивающая боль. Лерочка заходит в квартиру, чувствуя, что еще чуть-чуть и она потеряет от усталости сознание. Дверь на замок, куртку на крючок. Скидывает с ног кроссовки, представляя, как через пару мгновений окажется в кровати, уплетая оставшийся с утренней трапезы пирожок с какой-то ягодой. – Валерия, – холодок пробегает от тона, с которым сказано ее имя. Егор Крылов - её молодой человек, внушавший своих ледяным тоном страх. Он называл ее полным именем в крайнем случае. И сейчас, слыша это обращение, девочка вздрагивает, рефлекторно сжимаясь в комочек. Он выходит из комнаты, где обычно проводит все свое время, занимаясь работой за компьютером. Невероятно грозный взгляд, пригвоздивший девочку к полу. – Что случилось? – ее голос дрожит, глаза уже бегают из стороны в сторону, а сердечко бьется с таким шумом, что, кажется, весь дом слышит. – Это я у тебя блять хочу спросить, – он приближается, прижимая ее к стене своим телом, – какого хуя ты вместо того, чтобы соизволить приготовить нам ужин, шляешься с какими-то суками. Она дрожит, истерика накатывает постепенно. Лера чувствует его пальцы на своем горле, слезы, которые скатываются по щекам. – Давай, поплачь, потому что ведешь себя как шлюшка, я сколько раз должен тебе повторить, чего я не потерплю, – воздух заканчивается, а вдохнуть вновь не дает цепкая хватка. Периодически, видя, что взгляд девчонки бегает по комнате в поисках спасения, Егор дает ей вдохнуть, но не отпускает. – Я только твоя, ты же, – кашляет, начиная дрожать с неистовой силой, – я же люблю только тебя. Он скалится, но не отпускает, облизывает щеку девочки, шепча, что будет знать, как вести себя не так, как сказал он. Синяки, образовавшиеся на шее, скрывать трудней, чем те, что украшают ребра. И каждое утро, вставая пораньше, Коронаева пытается замазать их тонной косметики, плача каждый божий раз. Она боится своего парня, он приносит ей боль. Но еще сильнее Лера боится уйти от него, ведь шанс быть покалеченной на улице не впечатляет. И каждый раз, видя этот гневный взгляд, Лера вспоминает Женю, что ее обнимал и успокаивающе шептал, как любит. Он сжимает зубы, напрягается, а его глаза темнеют, становясь похожими на море во время шторма. – Мне жаль, ясно? – он злится, превозмогая желание начать биться о стены. Жене хочется прижать эту девочку, которую он заставил испытать столько боли, помогая отвлечься. – Мне плевать, ясно? – вторит ему в той же манере, смотря прямо в глаза. Скулы Жени двигаются от сильного сжатия зубов. Он приближается, придавливая ее телом к железной стене. – Тебе не плевать, – убирает с ее шеи пряди волос, припадает губами, – мне жаль, слышишь меня? Он упивался ее трепетом, переходящим в страх. Мерзкий мальчишка, который ломает бедную девочку. Она не может сдержать слезы, дает им волю, всхлипывая. Он видит эти дорожки, остающиеся на ее щеках, слизывает одну из них. – Мне тоже жаль, что я отдала тебе всю себя, – он, слыша упрек в свою сторону впервые, отходит от нее, отпуская хрупкую талию девочки. – Нет, нет, – бормочет, оседая на пол и держась руками за волосы. Сломать любимую малышку было легко, смириться с ее слезами, насладиться ими — тоже. Но услышать, как она впервые обвиняет его, что она думает, было для него ударом в солнечное сплетение. Несколько лет с мыслью, что это была лишь первая любовь, которая уже прошла. Несколько лет мыслей о ней по ночам и терзаний, таких бесконечных и болезненных. – Я был дураком, ясно? Я не должен был показывать, что влюблен. Это было главным условием спора, ведь все знали, что Лера Коронаева — самый невинный и милый ребенок, который может влюбить в себя любого. Так и было, Лер, – он впервые дрожит, видя, как девочка задыхается от слез. – Почему я должна тебе верить? – смотрит, вытирая рукавом мокрые дорожки вновь и вновь. Чертов лифт, почему ты не можешь ехать?! – Потому что я никогда не говорил никому до этого, а тем более и после этого, что люблю. Ей так хочется верить ему, зарыться руками в его волосы, ощутить его губы на своих. Просит, не думая о том, что будет дальше, держать за одно желание, как за спасательную соломинку: – Поцелуй меня, Рожков, – приближается к нему, смотря из-под слегка подрагивающих ресниц. – Лера, – он смотрит на нее с жалостью, ему непонятны, чужды ее действия. Он видит, как сломлена эта девочка, он боится сделать хуже. – Ты слышал, о чем я попросила, – она не дожидается, сама припадает к его губам, но уже через пару секунд оказывается развернута к стене под напором его тела. Сладкий, очень сладкий поцелуй отзывается тягой внизу живота. Обхватывает его шею руками, прижимаясь всем телом, как давно хотела. Лера знала, что допускает огромную ошибку. Лера уже жалела, что его губы сейчас накрывают ее, а язык уже исследовал ее рот. Но как же ей это, блять, нравилось. Он приподнимает ее, подхватывая за задницу. Припадает к шее, нежно поглаживая языком кожу, что была все еще темная от синяков. – Я разобью ему ебальник, – он констатирует факт, а по телу девочки проходит дрожь. Хочется большего, вновь почувствовать тело девочки, что отдала ему свой «первый раз», под собой. Но Женя мысленно берет себя в руки, отстраняясь. Слишком много боли он приносит этой девчонке. Рожкова вновь и вновь трясет. Спор был лишь шансом заработать денег, да поразвлечься с невинной девочкой. Стать у нее первым во всем и забрать сердце, «сложив» в свою копилку. Но он никак не рассчитывал, что влюбится в эту малышку, будет жить ей, будет думать только о ней. Он хотел выиграть спор ради денег, что были так нужны ему сейчас. Мать Жени нуждалась в деньгах, потому что отец, сказав пару ласковых, ушел к другой женщине. И выиграть деньги — спасение для них, а проиграть он их уж точно не мог, ведь это принесло бы неимоверные проблемы еще и его матери. Рожков зарабатывал сам, но слишком мало, а эта игра была шансом получить деньги за приятные эмоции. Он не знал, что эта девочка станет его жизнью. Он не знал, как сильно привяжется к птичке, как будет любить ее. В день, когда они договорились закончить спор, он буквально дрожал, идя на встречу с другом. Они слышали, что Коронаева идет. Они знали, что сейчас девочка услышит их. И с каждым словом, вылетающим из его рта, Жене становилось больно. Слыша, как она плачет, представляя эту малышку сейчас, осевшую на пол, убитую, он хотел свернуть себе шею. Но ушел, так и не почувствовав радость от получения денег. Рожков не рассчитывал, что птичка будет ему так важна ближайшие пару лет, пока ситуация будет в его памяти всплывать каждую ночь. Лифт поехал, он, блять, именно в эту секунду снова заработал. И Коронаева вздохнула, опустив глаза, боясь даже посмотреть на бывшего. Он выходит с ней из кабины, даже не бросая в сторону девушки взгляд. Но задерживается, наконец позволяя себе наконец-то дышать, когда девочка заходит в квартиру, вся дрожа. Оттуда слышится непонятный крик, некий удар, глухой стук. Рожков прислушивается, подходя ближе к двери девушки, что вызвала в нем такую бурю эмоций. Стены в этом доме по плотности были схожи с картоном, так что он смог услышать плачь малышки оттуда. – Ничего не было, я застряла в лифте, – разбирать слова тяжело, но Рожков усиленно прислушивается, так что понять некоторые части можно. – Закрой рот, шлюха. Собирай свои убогие шмотки и иди к своему ебырю, мы за квартиру платим вместе, имею право. Коронаева замолкает, а через секунду слышится ее визг и крик парня: «ты слышишь меня, сука?». Рожков держится изо всех сил, чтобы сейчас не снести эту дверь. Она давно не его малышка, но то, как с ней обращаются, заставляет его вскипеть. Лера, милая добрая Лера, этого совсем не заслужила. Она ребенок, достойный любви, как никто другой. Его любви она тоже была достойна, только заметил он это слишком поздно. Срывается, слыша еще один удар, явно чего-то об стену. Звонок в дверь, переминается с ноги на ногу. – Что ты? – она заплаканная, а на руке виднеется кровавый след. – Это твой ебырь, не так ли? – парень девушки замирает в проходе, загораживая ее почти полностью. Коронаева глотает слезы, шумно втягивая носом воздух. – Лер, что с рукой? – Женя его не замечает, выводя своим поведением из себя. – Ничего, – голос дрожит, а глаза бегают. Парень девочки поворачивается, говоря ей, чтобы съебалась. Женя времени не теряет, ударяя по лицу молодого человека. – Ты, блять, ебанутый? – он злится, но Рожков лишь отстраняется, смотря на девочку, которой разбил сердце. Парень не решает ударить в ответ, прекрасно зная, за что он получает. – Она не заслужила такого отношения. Она достойна хорошего человека, который не разобьет ей сердце, а не мудака вроде тебя. И меня, – Коронаева, уходящая в комнату, как и сказал парень, замирает, оборачиваясь. – Что ты сказал? – терпение ее парня на пределе. – Он сказал, чтобы ты пошел нахуй, – Лера протискивается вперед, выходя к Жене, прячась за него, чувствуя, что впервые она так защищена. О ней беспокоятся, он решил помочь ей, он считает, что она достойна любви. – Можешь забрать свои шмотки и идти к нему, я уже сказал, – он не знает, что ему делать. Слов не подобрать, а руки чешутся, чтобы ударить Женю, но парень одергивает себя. – Нет, ты не понял, валишь ты, – Евгений спокойный, смотрит прямо в глаза, потирая руку, которой нанес удар. И парень слушается, уходя вглубь квартиры. Коронаева и Рожков ждут, смотря в пустоту коридора. Через несколько минут, засовывая шмотки в сумку, парень уходит, плюнув под ноги малышке. – Мы еще увидимся, Лера, и твоего защитника может не быть, – ее передергивает от этих слов, а на глаза наворачиваются слезы. Вот так целая глава ее жизни, которая принесла одну лишь боль, заканчивается в один миг, принося долгожданное облегчение. – Спасибо, – Лера приближается к Рожкову, чтобы прижаться к нему, обнимая, но тот отступает. – Я тоже не достоин твоей доброты, – опускает глаза, чувствуя, как вина накатывает волнами. Последние несколько месяцев эта ситуация не выходит из его головы, заставляя заниматься самокопанием. – Я тебя люблю, – она вытирает слезу, снова скатывающуюся по щеке, – я прощаю тебе все, что было раньше. Давай попробуем вновь, ты же больше не спорил, верно? Он улыбается, но, не давая окончательного ответа, прижимает ее к себе. Пожалуйста, пусть эта малышка будет счастлива.