Береги(сь) себя

Баки закрывает глаза - и открывает ровно через восемь часов, ни минутой позже. От вчерашнего дня остался только горький привкус резины во рту (Баки не верит в дни и ночи, если честно - в бункере всегда наполовину темно), и тело, будто заржавевшее. Баки поднимается с железных прутьев по привычке - ровно и торопливо. Вряд ли на утренние сборы у него больше десяти минут. Ноги несут его между комнат, Баки не думает, наверное, не смог, даже если захотел бы - в голове будто туман или тучи. Или вата. Будто не одна рука не принадлежит ему, а обе. Да и всё тело, по самое горло. Будто его нет здесь вовсе. Будто Баки растворился в затхлом воздухе и вместе с криками впитался в стены. Холодная вода падает ему на спину (другой в душевой ждать и не стоит), стекает на кафель, покрытый плесенью, на босые ноги, и уходит куда-то в слив. Баки провожает её взглядом, пока не становится совсем невыносимо. Ему нужно идти куда-то. Его ждут. За Баки уже не приходят в камеру - он научился приносить в операционную себя сам. Так будет лучше, решил он для себя. Сначала грустил подолгу, пытался унять боль и память, сложить себя, разбитого, обратно, надеясь, что он выберется - и всё будет как раньше. У него желания драться меньше, чем у Стива, конечно, зато живучести - хоть отбавляй. Джеймс боролся с болью, с отторжением металла кожей, с холодом, с острыми лезвиями и свистом поезда в ночных кошмарах. С одиночеством. С тоской и десятками переломанных и собранных заново костей. Баки захлебнулся в боли. И нашёл утешение, которого никогда не искал. Его вывернули наизнанку, изучая каждый орган, его сломали несколько раз, на мелкие-мелкие кусочки, которых не собрать, даже если постараться. Ему в голову набили ваты (или тумана?), выжгли и разбили его, не оставив жизни - а потом предложили утешение. Баки Барнс был убит. А Зимний Солдат только начинал существовать, как нечто, что существовать может. И лишь на мгновенье замерев перед выбором, которого никогда не было, Баки, уставший от холода и вечной боли, с горькой насмешкой понял, как это просто - оставить всё хорошее, и беззвучно попросил прощения у Стива в последний раз. А потом, кажется, его обнулили.

***

Солдат просыпается снова - и снова один. У него приказ устранить кого-то, кроме дела он ничего не слышит и не воспринимает - научился. Не отвлекается ни на холодную воду, ни на заплесневевший слив. Быть может, разойдись у него швы сейчас - он бы тоже не обратил внимания. Имя капитана Роджерса Зимнему Солдату незнакомо. В груди сверлит что-то неприятно, а в голову будто забили гвозди - но оно и не важно в целом, это пройдет. Должно пройти. Солдат знает: он сделает свою работу - и его починят. Он нужен Гидре, а Гидра нужна ему, друг без друга они никуда и про капитана Стива Роджерса он точно ничего не слышал. Джеймс хмурит брови, пока вода с шумом уходит в слив. Странно, кажется, в протоколе имя названо не было. (А сверло в груди, кажется, раздирает его ещё больше)

***

Человек на мосту зовёт Баки, а тот искренне пытается понять зачем и кого именно. От Стива не исходит ни угрозы, ни ненависти, лишь одна растерянность и до боли знакомое  безрассудство. Солдат бледнеет, всего на мгновение, так, чтобы никто не заметил, потому что изнутри уже стучат: лишь один идиот за столетие способен на такое. Слава Гидре, Солдат его не помнит. Иначе операция накрылась бы, верно? Верно? (Он правда не знает, почему всё так произошло) Вечером к ним наведывается Пирс, и Солдат честно рассказывает всё - о Стиве, о памяти, а у самого губы дрожат и сердце бьётся, как у раненой птицы. Вата в голове сгущается, ясно всё меньше, и с тем - одновременно больше. Солдат надеется, что ему помогут, но на деле получает только крепкую пощечину и приказ об обнулении. Пирс уходит. Люди в кабинете начинают суетиться, железные пластины сковывают руки и ноги, Баки послушно запрокидывает голову. И вдруг что-то щекочет в горле - он не хочет этого. Забудет об этом, правда, меньше, чем через минуту, но только что-то останется в груди, рядом с именем Стива. Желания драться от этого, может, и не прибавится, а вот живучести - чёрт его знает.

***

Баки вытаскивает его из передряг несколько раз, прежде, чем Стив хватает его за руку на какой-то из крыш, после потасовки со Старком. Это не специальный захват, из которого выбраться невозможно, не удар оружием, от которого Баки столбенеет, а просто чужие пальцы держат его за ладонь. Не так крепко. Наверно, даже ребенок смог бы вырваться и сбежать, но Баки - Баки не может. Он вдруг до искр в глазах вспоминает, как эту руку уже однажды отпустил. А затем следовала боль - непроглядная, с которой подвалам Гидры не сравниться. Стив смотрит отчаянно и настороженно, делая шаг вперёд, руки у него теплые, да и сам он мягкий и вежливый, и щемит от этого в сердце ещё больше. — Ты спас меня, — говорит Стив, а в голосе его ни капли благодарности, только напряжение, — Баки… Тот молчит, замерев, и ждёт, пока сойдет дрожь. — Я нашёл квартиру в Бруклине. Можем скатать туда, на пару месяцев. Это поможет. Баки молчит. Стив подходит ближе, можно слышать, как он дышит надеждой, как сам Баки когда-то. Будто ничего не случилось. Будто всё будет, как раньше. — Это поможет, — повторяет Стив тише, сжимая пальцы крепче, чтобы Баки костяшками прочувствовал, — Обратно я тебя не пущу. — Я справлюсь сам, — отвечает Баки хрипло, и сжимает ладонь. — Знаю, — Стив кивает, — просто это не обязательно. Баки смотрит пристально на него ещё с полминуты, пытаясь в голубых глазах найти спасение, и через час они уже садятся в такси. Стив с ним на удивление мягок и терпелив, и почти всю дорогу держит его за руку. Это успокаивает. Это отпускает невидимые нити в горле, и Баки дышится легче, хотя в голове всё ещё туман. — Мы были друзьями? — спрашивает он у Стива на каком-то слишком тихом участке дороги. Стив поджимает губы и отвечает коротко. — Да. И Баки дрожью в груди кажется, что он чего-то не договорил. Чего-то, что просто необходимо вспомнить.

***

Баки просыпается один на холодных простынях, а бруклинское солнце осталось далеко за занавесками. И пяти часов с его сна не прошло, наверно, что-то разбудило его. Стук ключа в двери и шорох целлофана. Баки поднимается с кровати и чувствует свежий ветер. В коленях покалывает, тонкое одеяло наполовину сброшено на пол, Баки идёт в прихожую в одних спальных штанах и застаёт бодрого Стива ещё на пороге. — Привет, — он улыбчив, и Баки сонно чешет затылок, глядя на пакет в чужих руках, — Я купил сливы. И тогда что-то вклинивается в шестерёнки, и всё встаёт на свои места. Туман в голове становится тоньше, Бак даже выдает некое подобие улыбки. Есть в Бруклине какая-то атмосфера, где пахнет воском и старыми пластинками. Именно в этом доме, и Стив выглядит куда веселей и непринужденней. Ему уличный ветер растрепал волосы и не оставил на звездно-полосатой футболке ни единой смятости. Баки это всё окутывает теплым облаком, он снова будто став призраком, подходит к Стиву сам и чуть приподнимает голову, чтобы видеть голубые глаза лучше. И скулы. И нос. И губы. Баки кажется, он всё это видел уже в каком-то сне. Он хочет подняться ещё немного выше - проверить, правда ли он целовал этого человека ранее или просто показалось, но лишь замирает и спрашивает почти иронично: — И никуда дальше дружбы мы не заходили? — Пока нет, — отвечает Стив тихо. И тогда Баки думает, что ошибся в выводах. Но Стив, крайне недвусмысленно роняя пакет со сливами на пол, доказывает обратное. Подхватывает Баки за щёки и целует трепетно, как самое ценное, что существует, и чувствуется это, как бинт на рану, как утешение. Баки отступает, становясь ниже на несколько дюймов. Он чувствует себя целостней, будто кто-то вымел осколки, которыми он однажды стал, и теперь собирал его, терпеливо, пылинку за пылинкой. — Ты вспомнил что-нибудь? — спрашивает Стив тихо, а у самого слёзы в глазах стоят. — Кажется, в прошлый раз, когда мы так делали, ты был ниже, — от Баки веет иронией, но ему ни капли не смешно. Мальчик из Бруклина перед ним смеётся сквозь слёзы. — Больше ничего? — Пока ничего. Но я постараюсь, Стив. Правда, постараюсь. Вечер Баки проводит в тишине своей комнаты. Он упирается головой в стену и позволяет боли пройти сквозь себя снова: вспоминает, что был в Гидре, что через его голову пропускали обжигающие двести двадцать, что он ждал помощи, но так и не дождался. Что извинялся перед Стивом и молился богу, в которого никогда не верил, чтобы все неприятности действительно оставились в этих стенах. Что захоронил себя, убил и забыл, а потом и забыл зачем. А потом Стив нашёл его. И хоть после одной драки с другим парнем (пусть и в железном костюме) не ушел с разбитым носом. Баки улыбается и чувствует, как по губе стекает кровь. Много думал - говорила ему мама, от того и давление, и кровь из носа. Баки идёт в ванную, обходя диван в гостиной, на котором уже уснул Стив, и чувствует под ногами высокие ворсинки ковра. В ванной он умывается и смотрит в старое зеркало - и видит в отражении Баки Барнса. Того самого Барнса, что вернулся с войны, что помогал Стиву и не позволил убить себя в камере Гидры. Баки, что пережил боль, чтобы влюбиться снова. Повзрослевший, целый. Он, вытерев кровь, возвращается в гостиную и опускается рядом со Стивом. В голове ясно, тело клонит вниз от усталости - вспоминать тяжело, и Баки, поддавшись редкому порыву нежности, целует Стива в лоб, в благодарность за утешение. Стив морщится во сне, как тогда с простудой в сорок первом. Баки смотрит на него ещё несколько секунд - а потом тихо смеётся. Опускает голову на плечо в звёздно-полосатой футболке, закрывает глаза и слушает, как ветер стучит за окном, и как они дышат. Баки уверен - завтра он точно не проснётся один. Не выпустит Стива из объятий до обеда, не позволит обращаться с собой, как няньке и уж точно не позволит лгать себе о том, что они были просто друзьями. Холодная вода затерялась в сливе. А Баки ожил.