Воздушные замки.

      Эрвин снимал квартиру на окраине города. В тихом районе, в мае. Тогда птицы ещё бодро щебетали о чём-то на ветках деревьев и кутались в свежую листву. В воздухе не пахло гарью и выжженной травой. Он учился, работал, прокуривал день за днем в накрахмаленной рубашке и немножечко влюблялся. Самую капельку — в кристально-голубое небо и перистые облака. В квартире всегда было тихо, разве что порой фонили радио или телевизор. Но это мелочи. В дым от утреннего кофе никогда не забивалось что-то сумасбродное — будь то бестолковая игра на пианино соседки сверху или ругань соседей снизу. Ничего, ровным счетом. Но в один день, ночью 17 числа, в соседнюю квартиру кто-то въехал. Эрвин слышал, как несколько молодых людей о чем-то возбуждённо спорили, топали тяжелыми сапогами, и всё затихло. Эрвину это понравилось, он хотел слышать больше. Видеть больше, знать, чувствовать. И когда наутро из соседней квартиры послышался тяжелый рок, он улыбался. Лежал и улыбался, вслушиваясь в надрывные кульминации певца и тяжёлое гитарное соло в конце. Потом он услышал, как что-то тяжёлое упало на пол, чью-то ругань и топот, топот. Тот день стал самым лучшим для него. Потому что он слышал.       Его сосед оказался парнем с бритыми чёрными волосами, огромной тяжёлой кожной курткой и потрясным скейтом. Он слушал рок, пил чай и проводил время в компании своих друзей. А ещё у него были проколты губа и ухо, одно причем, и по ночам он никогда не шумел. Эрвин был ему благодарен. Спустя какие-то пару дней Смит выведал и имя своего соседа: Ривай. Просто столкнулся с ним на лестничной клетке и, извинившись, узнал, как его зовут. А взамен сказал и своё имя, с тончайшей надеждой в голосе проговаривая каждую букву.       Ривай участвовал в уличных драках, во внутреннем кармане куртки всегда носил сигареты и каждое утро открывал окно. У него были шумные друзья, обсирающие всех и каждого. Шумные настырные ублюдки, поищи таких. На выходные Ривай пропадал и возвращался только ближе к полудню в воскресенье: с расквашенной губой или разбитыми коленями. Наверное, было что-то большее, но Эрвин не замечал. Потому что не удавалось.       И каждый день Эрвин слушал. Слушал, как тот по четвергам включает старые альбомы «Битлз», как по вечерам в воскресенье молчит. Видел, как катается на скейте и запрокидывает назад голову, чтобы поправить чёлку. Грубо, дерзко и грациозно. Чёрт, рассекающий по всему району и при встрече каждый раз смотрящий Эрвину в глаза. Ему это нравилось. Каждое утро они почти синхронно выходили на учёбу: оказывается, Ривай учился на историка.       Эрвин видел его друзей, слышал музыку и всего лишь хотел коснуться. Второго июня ему удалось.

***

      Эрвин возвращался домой с подработки и невольно выискивал знакомую фигуру взглядом. Парило так, что всё расплывалось, будто воздух был водой. Птицы притихли, и только уходящее солнце тяжёлой рукой прикладывало всех к земле. Привычной громкой музыки не было, худощавая фигура нигде не маячила, и всё вокруг будто чего-то ждало. Эрвин напрягся и, ускорив шаг, прошел в дом, поднялся по лестнице и… Столкнулся с каким-то мальчуганом. Он так спешил, что даже не заметил, как на всех скоростях выскочил из лифта.       Оба упали. Потупили глаза в пол и молчали. Дети. Эрвин даже не сразу понял, что Ривай, в которого он сейчас врезался, был тем самым «мальчуганом». Вблизи он был меньше, и к этому пора было привыкнуть.       — Смотри, куда… Добрый вечер, — начиная с огрызки и заканчивая затихающим приветствием проговорил Ривай. Эрвин не смог сдержать улыбки.       — Добрый. Куда ты так торопился?       — Не твоё дело.       И Эрвин увидел. На полу лежала средних размеров книга, из которой, как закладки, торчали засушенные цветы. Бардовый переплёт, тонкие странички. Золотыми буковками выведено какое-то смазливое название. Сопливый роман, наверное. Он протягивает руку к книге, завороженный и до боли очарованный. Ривай. Любящий рок, с ошейником с шипами на шее, читает это.       — Руки, — выводит Смита из транса голос парня, и книга в один миг оказывается у него под мышкой. Только сейчас Эрвин заметил, как вспотел Ривай и как побледнел. Тут же юноша залился румянцем чуть ли не до ушей, его руки затряслись сильнее, а голос, что так и рвался выдать какую-нибудь колкость, будто треснул.       — Я... Пойду. Хорошего вечера. Извини.       Не смотря Эрвину в глаза, он проносится мимо, мчится к лестнице, забывая про оставленную сумку, забывая, что впереди лестница. И спотыкается. Это так глупо — споткнуться о порог на лестничной клетке и полететь кубарем вниз. Ступень за ступенькой больно врезаются между позвонков, тупой болью отзываются в спине, шее, ногах и руках. Книга отлетает куда-то в сторону, и засушенные цветы нежным фейерверком разлетаются, оседают на холодную плитку.       А Эрвин мчит за ним, дьявол. Приговаривая «Всё хорошо, подожди, подожди!», он всё же хватает Ривая за локоть и с силой тянет на себя. Не обращая внимания ни на книгу, ни на шипение, ни на холодные ступени, он садится прямо на них и прижимает к себе Ривая. Крепко, почти любовно, судорожно поглаживает того по спине и не унимается:       — Где болит? Не сильно ударился? Подожди, подожди, хватит вырываться. Ты мог… Шею сломать. Ривай?       Он замолкает, не услышав ответа. Его руки замирают, не улавливая привычных рывков. Ответов на его многочисленные вопросы не последовало. Он сильно вздрогнул, когда из худощавого тела Ривая вырвался протяжный стон, больше напоминающий вой. Почти не человеческий, полный собачьей грусти.       — У… Угора-а-аздило же… Выпи… Выпилиться с этой б-б…блядской книгой на у-улицу…сегодня-я…       Его слова с каждой секундой перерастают во что-то большее. Это его так давно волновало, грело и печалило: книга. Смазливейший роман, который увидел Эрвин. За который он его вот-вот обсмеет. У него не болели ушибленные коленки, отнюдь, не ломило спину, а всего лишь ныла душа. Он столько раз падал, ударялся, и всё сейчас казалось глупым лепетом и случайностью по сравнению с этой трагедией. Воистину.       — Это ведь просто…. Книга, — в недоумении шепчет Эрвин и тут же осознает: это действительно просто книга. Она не изменится, находясь в руках хмурого Ривая или глупой девицы лет 14. Совсем никак. — Тише, вот, возьми платок.       Эрвин не находит слов, чтобы успокоить Ривая, но протягивает платок и решает, что может с ним просто поговорить. А вдруг его тайному любителю засушенных ромашек и сопливых историй это действительно нужно было?       — Я уверен, это очень интересная и красивая книга.       В ответ рваный вдох и тихое «Да».       — О чём она? Скажи, пожалуйста. Мне… правда хочется узнать.       — Она… О воздушном замке. Придурошно звучит, да? Мы ведь все, знаешь, строим их, эти замки блядские. А тут героиня главная, она, ну… Попадает в свой воздушный замок. Со всеми её мечтами: желтые резиновые сапоги, принц какой-то, красивый дом и прочее… Ну такое… Воздушное и мечтательное. Лёгкое такое, и мне так понравилось. Я даже не знаю, почему. Живешь ты, живешь, в цепях весь, как псина, а потом раз — и хочется просто научиться летать. Понимаешь, нет?       Эрвин слушает, заворожено вглядываясь в лицо Ривая. А он сам, Смит-то, летать может? Конечно же, нет. Наверное, нет. А у него есть воздушнее замки? Ещё бы! И там тоже были жёлтые резиновые сапоги и свой принц. На скейте, в цепях. В воздушном замке был Ривай. В его воздушном замке.       — Понимаю… Конечно, жёлтых резиновых сапог в моей квартире нет, но можно считать это место самым настоящим воздушным замком. Для меня.       — Покажи.       Одно слово, столько радости в глазах и трепета в их неловких движениях. Смит встает, поддерживая Ривая, сам берёт его книгу, собирает цветы и ведёт его в свою квартиру. Аккуратно, будто один неверный шаг — и его обитель раскрошится. Он даже не закрывает дверь, не снимает ботинки, и только ведет Ривая за собой. Пройдя в светлую кухню, он толкает его на табуретку и сам садится напротив. Смотрит на часы. Ровно шесть. Четверг.       Всё это время Ривай молчал. Созерцал, впитывал каждую пылинку этого дома. Чем-то действительно напоминало воздушный замок: запах кофе, бежевые стены, мягкая мебель, скрипучий пол. Он будто попал в параллельную вселенную, туда, наверх, оставив тяжёлую обувь и убогое тело внизу.       — Знаешь, что обычно в это время происходит? — шёпотом спрашивает Эрвин и пристально смотрит на Ривая. Смотрит, как тот задумчиво сводит брови, как в глазах мелькает одно предположение за другим. И наконец Ривай говорит, шёпотом, в тон Эрвину:       — В это время…. Я включаю песни «Битлз». Наверное, очень громко, но их музыка… До костей пробирает, правда?       — Правда. Так вот, это и есть мой воздушный замок — слушать. Сидеть здесь и делить с тобой тихие воскресенья, шебутные пятницы, танцевальные вторники. Ты — часть моего воздушного замка, Ривай.

Ривай молчит, когда целуется. И в этот раз он тоже молчит, потому что целует своего соседа снизу. Потому что сейчас и у него появился воздушный замок — квартира под ним, Эрвин Смит и второе июня.