На восток.

Мысли плавно ложились на пожелтевший пергамент, превращаясь в красивые темные строки, бороздами разрезающие шершавую бумагу. Они сходили с пера, обретали все более четкую пугающую форму, и от этого лишь прочнее закреплялись в его сознании. Это было с ним впервые, и осознание того, что письмо никогда не дойдет до той, кому оно предназначалось, пугало, ровно как и понимание того, что тонкая, белая, как фарфор, рука на другом краю света никогда не коснется листов, преодолевших сотни тысяч миль, и никогда фиалковые глаза не пробегут по чернильным строкам, следуя за светлым, почти что излучающем свет указательным пальцем. На покрасневшие опухшие глаза вновь наворачивались слезы, и он изо всех сил старался сдержать их, но не получалось, и очередной чернильный завиток растекался на пергаменте темной, некрасивой кляксой. Он поступил правильно. Он сберег этот мир от ее гнева, от ее нарастающего с каждой секундой безумия. Сберег всех, даже тех, кто не осознавал это и не хотел осознавать; всех, кроме себя. Собой жертвовать было уже привычно, ведь совершенно невозможно ставить в противовес тысячам, десяткам тысяч жизней лишь его собственное счастье. Непривычно - нет, даже горько, больно - жертвовать кем-то еще. Кем-то, кто безумно дорог, от чьего присутствия по всему телу когда-то разливалось тепло, согревая, почти обжигая его ледяное - не изначально, но ставшее таким - сердце. “Так было нужно”, - думал он сейчас, но рука предательски дрожала, а слезы друг за другом скатывались по его щекам и утопали в его смоляной бороде, когда он запрокидывал назад гудящую то ли от духоты темницы, то ли от боли утраты голову. “Так у Семи Королевств есть шанс на мирное существование”, - спускаясь на ватных ногах от тронного зала думал он, понимая, что и ему осталось недолго - подобные преступления не принято прощать. “Так мы сохраним все то, что построили за это время, и что еще не успели разрушить. Так мы положим конец этой войне”, - думал он, вонзая нож ей в сердце. Но теперь у него не осталось сил. Боль раздирала его изнутри, будто бы сорвавшийся с цепи голодный пес, дорвавшийся до свежей плоти. Все вокруг будто растворилось, исчезло за дымкой утраты; мир сузился до маленькой серой комнаты в полуразрушенном дворце, огрызка пергамента и пера. А на бумаге было все: все мысли о ней, все слова, воспоминания, все чувства. Он, кажется, сотни тысяч раз просил прощения, понимая, что простить его она уже не сможет, ровно как и прочесть; но он не останавливался. Пергамент был наполнен его болью ровно настолько, насколько был полон его любовью. У Шести Королевств и у Винтерфелла теперь была надежда на будущее. У всех оставшихся в живых была теперь надежда на счастье, хоть и путь к этому счастью для многих зарос колючими кустами терновника. Что до Джона - у него остались лишь воспоминания того счастья, которое когда-то было. Как в детстве, когда у него был дом, была семья, и все было так легко: наставления и учения отца сменялись охотой или задорными играми с его братьями и сестрами. И как недавно, когда на обрамленном белоснежными прядями лице он видел искреннюю улыбку, а в больших фиалковых глазах горел огонь азарта, страсти и - пожалуй, в этом Джон все же был убежден - любви. Он запомнил ее такой: то по-детски непосредственной, то чересчур серьезной, сосредоточенной и по-взрослому хмурящей брови. Она была королевой во всей стати, но Джон знал ее совсем другой: смеющейся над его несуразностью, осторожно перебирающей его запутавшиеся черные пряди, внимательно читающей книгу и… такой теплой, такой любящей, что тяжело принять то, что произошло с ней в последние дни перед ее смертью. Он не хотел помнить ту Дейенерис, которой двигала война, желание уничтожить под предлогом милосердия и освобождения. В память врезалась совсем другая, и это была Дени, его Дени, та, что так искренне улыбалась ему, та, что хотела счастья для всех и чистой, бескорыстной - как своего народа, так и его, Джона, любви. И даже если это были две совсем разные девушки, Джон мог поклясться, что безмерно любит обеих, и любовь не позволит забыть ему ни секунды, проведенной с ней, ровно как не позволит забыть того, что он сделал. Дверь в комнату вдруг отворилась, и его окликнули - пришло время отправления. И, когда его тяжелые шаги гулко отражались от оставшихся от дворца в Королевской Гавани стен, а его мозолистые руки сжимали несколько свернутых трубочкой листов, он попросил дать ему ворона - почти как последнее слово на эшафоте. Хоть неохотно, но просьба его была выполнена, и после он еще долго всматривался в очерк черных крыльев, уносящих наполненный его чувствами пергамент далеко-далеко на восток, туда, куда Дрогон унес бездыханное тело той, кому всецело было отдано сердце Джона Сноу. Его семья ждет его внизу, у пристани, и он видит, как развеваются на ветру рыжие волосы Сансы и как улыбается ему Арья. Он навсегда покидает эти места и, возможно, никогда больше не увидит ни брата, ни сестер, но у каждого из них теперь есть шанс на счастье, и от этого на душе становится чуть легче. И Джон делает шаг им навстречу, словно делая шаг в новую жизнь, пусть для него она и будет лишена любви на ближайшую вечность. *** Где-то очень далеко от Вестероса черный ворон долго кружит над чем-то, а потом резко пикирует вниз. Там, на востоке, приятно печет солнце, и на нагретых камнях, раскинув черные чешуйчатые крылья, дремлет величественный дракон. И, когда ворон садится на ветку, белые, словно сверкающие в лучах света пальцы ловко справляются с узелком на его лапке, нежно треплют птицу по шее, попутно разворачивая желтые сухие листы.