Насосал

Генри Милз не был настолько мал, чтобы не понимать — им сказочно повезло. Дело даже не в том, что какой-то долбанутый на всю голову альфа заступился за них с отцом, вышел против целой стаи (откуда ему было знать, что та в страхе разбежится?), а в том, что потом принял под своё крыло, не отпихнул, как никому не нужный груз; скривившись, махнул рукой и велел следовать за ним. И они пошли, очень надеясь на то, что не пожалеют. Не пожалели. Новый альфа был новым во всём. Милзу (Генри страшно не любил собственное имя) было двенадцать, когда мать поняла, что никого толкового из него не получится, и спихнула быстренько на руки папаше, который, оказалось, и не подозревал о наличии отпрыска, и укатила в закат с новым хахалем. Милз никогда не забудет выражение недоумения на лице великана, державшего его ладошку в огромной своей. Роллинз, именно так представился отец, слишком явно не знал, что теперь делать с внезапно свалившимся на него счастьем. А счастье моргало и очень хотело есть. Стае Милз поначалу обрадовался. Его мать хоть и была волчицей и двуликой от рождения, но предпочитала жить своим умом, ни на кого не надеясь и, соответственно, не ожидая помощи в ответ. А вот Милз, много читавший, очень хотел большую семью, где всегда всем есть до тебя дело, и… сначала не понял, что серьёзно промахнулся, назвав то место, где оказался, домом, а людей семьёй. Они даже стаей могли называться с натяжкой. Очень болезненный и слабый от рождения Милз на своей шкуре ощутил — бракованным здесь не место. Килиан, их альфа, лишь фыркнул и отмахнулся, когда Роллинз привёл сына в общий дом и представил всей стае, попросил поставить метку и ему, пообещал, что Милз будет полезным, никого не обременит, что он сам его всему выучит и приставит к делу, как только тот немного подрастёт. Килиан скривился и махнул рукой. Метка болела страшно. У Милза то ли от неё, то ли от волнения в тот же вечер подскочила температура и накатила страшная слабость. Роллинз даже испугался, просидел рядом всю ночь, отпаивая тёплым чаем с какими-то травами, что-то рассказывал, но Милз не слышал, он ничего не слышал, то и дело проваливаясь в темноту. Когда он заболел во второй раз — вожак приказал вернуть его той сучке, что скинула на стаю свой бракованный приплод. Милз тогда долго плакал в подушку, надеясь, что никто не заметит этой его слабости. Он знал — матери наплевать, она и сдала незапланированного сына отцу, потому что ребёнок родился не самым здоровым, каким-то мелким. Она и сейчас не заберёт, сдаст, скорее всего, в сиротский приют и пропадёт с концами, обещая приезжать, как только будет выдаваться случай. Милз знал — так и будет. Но отец снова вступился за него. Милз не знал, как тот уговаривал вожака, что обещал ему, но Милзу разрешили остаться, хотя и пайку урезали чуть ли не вдвое. Но и тут отец не подвёл, кормил из своей тарелки, но в комнате, чтобы никто не видел. Такая жизнь ни сил, ни здоровья не прибавляла. Милз рос слабым и хилым. В свои семнадцать выглядел едва ли на четырнадцать и никакой тяжёлой работой заниматься не мог, чем страшно раздражал всю стаю. — Шакалы, а не волки, — проговорился один раз отец, когда Милза в очередной раз зажали в углу и поколотили за то, что он не смог дотащить до кухни за один раз ящики с яблоками. Что было бы, если бы кто из стаи узнал о том, что он стащил одно и спрятал за пазухой, Милз представлять боялся, но так хотелось вонзить в зелёный блестящий бок зубы и вспомнить, какое оно на вкус, что удержаться не получилось. А потом он и сам понял — шакалы. Но идти им было некуда, а становиться изгоями страшно. Ничего не ждало хорошего тех, кого изгоняли из стаи. Никто таких больше не подберёт. Милз болел часто и почти всегда очень серьёзно. Альфа ещё в первый раз отказался выделять деньги на страховку и хоть какие-то медикаменты для бракованного щенка. И снова выручал отец, продавал что-то из своих вещей, работал вне нормы, но поднимал Милза на ноги, ни словом, ни делом при этом не попрекнув. Даже иногда походило, что он любил сына, хоть ни разу и не сказал об этом. Альфа терпел их долго, очень долго, видимо, просто не зная, как выгоднее использовать такого, как Милз. — Твоего щенка мы продадим в бордель к мамаше Чу, она давно заглядывается на его тощую задницу, а так хоть немного отобьём потраченное за эти годы, — объявил альфа под одобрительный вой стаи. Роллинз затею не оценил. Так они и попали в ту ситуацию, из которой их вытянул Брок. Брок. Милзу нравилось катать его имя на языке. Именно так и должны звать альфу — Брок. Тот не обманул даже в том, что стаи у него действительно не было и жил он за пределами грязного и яркого Чайнатауна в достаточно престижном районе города, который держал в одиночку, просто потому что нравилась ему такая жизнь. Метки им с отцом альфа поставил в тот же день, когда привёл в свою квартиру. Им даже комнату выделили. Милз, когда все уснули, выполз из кровати, которую делил с отцом (альфа тогда долго чесал затылок и пообещал как-то исправить ситуацию, хотя Милз никак не мог понять, что не так), потом выбрался из комнаты и замер в темном коридоре, только сейчас поняв — больше в квартире комнат, кроме их с отцом и гостиной, не было, и их альфа спал на огромном диване, смешно обхватив руками подушку. — Что, мелочь, проголодался? — раздалось тихое, заставив Милза подскочить на месте. Тот страшно испугался, вжал голову в плечи, готовясь получить за нарушение распорядка, но ничего не произошло, лишь ярко вспыхнула лампа рядом со стеклянным журнальным столиком, и альфа, откинув тёмно-синий мягкий даже на вид плед, легко поднялся, словно и не спал вовсе, а ждал, когда Милз опростоволосится. — Чего встал? На кухню иди. Я в официанты не нанимался. Милз шмыгнул куда приказали, взобрался на высокий стул и замер, внимательно разглядывая того, от кого зависела их с отцом дальнейшая судьба. Брок двигался мягко, почти лениво, и ничем не напоминал Килиана. — Ты арахисовую пасту любишь? — спросил вдруг Брок, поставив Милза в тупик. Ещё никто никогда не спрашивал о том, что он любит. Даже отец. Но там понятно, в стае не до разносолов, все ели одно и то же, но в зависимости от полезности индивидуума. Милзу, как самому негодному, порция доставалась самая маленькая. — Не знаю, — прошептал он. — Как не знаешь? — удивился Брок. — Так любишь или нет? — Я её не пробовал, — признался Милз, чувствуя, как горят уши и начинают подрагивать руки. — Дела, — протянул альфа. Он чем-то звякнул, хлопнул дверцей шкафчика, и перед Милзом оказалась открытая банка с чем-то светло-коричневым и пахнущим ореховым соусом. — Пробуй, — велел Брок, вручив ему ложку. Ореховую пасту Милз определённо любил. А ещё сэндвичи с салями, сыром и свежими огурцами, чай, пахнущий почему-то как булочка, и горячие золотистые оладьи. Очень-очень любил. А потому не заметил появления испуганного отца. По лицу Роллинза тяжело было понять, какую именно эмоцию тот испытывает в данный момент, но Милз прекрасно его изучил за эти годы и уловил сразу — отец боится. Он и сам только сейчас осознал, что мало того что вышел из комнаты в неположенное время (а ведь им с отцом чётко приказали отмываться и ложиться спать), так ещё своими брожениями разбудил альфу, готовить для себя заставил. Хотя оладушки были невероятно вкусными. — И ты на запах жратвы проснулся? — хохотнул альфа и тут же развёл руками. — Уж извини, чадо твоё всё смело с тарелки, только успевал подкладывать. Милз покраснел, теперь, скорее всего, полностью. Альфа широко зевнул, почесал живот и добавил: — Холодильник вот, что пожрать — найдёшь сам, а мне вставать завтра рано, так что не шумите тут сильно. И ушёл спать на диван, завернувшись в плед с головой, видимо, для того, чтобы свет с кухни не мешал. Утром он и вовсе не с первого раза заметил замерших в коридоре новых членов своей стаи. Лишь после того, как влил в себя пинту крепчайшего кофе, Брок полностью разлепил глаза и удивлённо застыл, не донеся пустую чашку до раковины. — Вы чего там? Это теперь и ваш дом, стесняться нечего. Он сел за кухонный стол, уткнулся носом в планшет (Милз видел такие у старших детей Килиана). Получив добро на перемещения по дому, Роллинз схватил Милза за шкирку и утянул обратно в комнату отсидеться, пока альфа не уйдёт по своим делам. Нечего мозолить ему глаза. Роллинз ещё вчера доступно объяснил сыну то, что стаю-то они, может, и сменили, но с порядками в новой пока не знакомы и нарываться не стоит, от греха подальше. Альфа к ним вошёл спустя полчаса, как ни странно, перед этим постучавшись и дождавшись разрешения зайти, хотя это точно ещё вчера была его спальня, да и вся квартира была его. — Значит, так, — начал он, заставив их с отцом подобраться. — Характерец у меня дерьмо, так что извиняйте, разводить тут реверансы не буду. Все проблемы, надобности, сложности — прямо и через рот. Мысли читать не обучен. С квартирой побольше решу на днях. Свод правил стаи распечатал и оставил на кухне. Доставку продуктов заказал на десять. Сообразите и разложите по местам, небось, тут сами разберётесь. Что ещё… — он задумчиво постучал большим пальцем по губам, обвел комнату взглядом. — Будет время — немного в доме порядок наведите, в последнее время мне не до того было. О, вспомнил, ключей пока запасных нет, так что на улицу не суйтесь, дверь захлопнется — под ней сидеть придётся. Всё. Не скучайте. До вечера. Первым делом они с отцом кинулись читать тот самый свод правил — и долго сидели в тишине, переваривая прочитанное. Если это всё, то они действительно очень удачно попали. Первые дни прошли без особых приключений. Милз, пока альфа отсутствовал, а отец вылизывал квартиру, осмотрел здесь всё, везде нос сунул. Интересно же, каков их альфа. И ответ напрашивался сам собой — альфа у них самый лучший. Брок был по-своему заботлив. Интересовался жизнью своих подопечных, хотя Милз и видел, насколько непривычным альфе было общество других двуликих в своём доме. — Одиночка, — объяснил отец и попросил не докучать Броку своим любопытством. Милз и не лез, он ещё прекрасно помнил Килиана и его науку, чтобы испытывать судьбу, но собственная неусидчивость и любопытство в очередной раз сыграли с ним злую шутку, неслабо подставив. В доме альфы было на удивление много книг, хотя он не выглядел таким уж интеллектуалом. Милз долго ходил вокруг да около огромного стеллажа в гостиной, смотрел на разноцветные корешки, но не прикасался, боясь прогневить Брока. Но в какой-то момент душа не выдержала. Им же с отцом чётко сказали — это и их дом, а значит, можно. Можно ведь? Самой интересной и желанной была толстая книга в твёрдом переплёте с самой верхней полки. «Сказки, которые рассказывают шёпотом». Она так и просилась в руки, но отец сразу дал понять, что без четкого разрешения альфы его личные вещи трогать не будет и сыну не советует. Но Милзу очень хотелось, прямо руки чесались, и он полез вверх, цепляясь кончиками пальцев за полки стеллажа. И вот когда счастье оказалось очень близко, осталось только руку протянуть — что-то пошло не так. Милз всем собой почувствовал, как стеллаж пришёл в движение, накреняясь. Книги посыпались с полок, больно ударяя по рукам, голове углами, и Милз сорвался. Он помнил резкую боль, звук разбивающегося стекла, неожиданный холод и собственное отчаяние — теперь их с отцом точно выгонят на улицу. Он облажался в очередной раз. А дальше была темнота. В себя он пришёл от гневного рыка их альфы, такого страшного, что сознание всплыло на поверхность из жаркого болезненного марева. — Джекки, ты охуел? Решил ребёнка угробить? Он у тебя нелюбимый, блядь, что ли? — Милз сжался, стараясь казаться как можно меньше. Он виноват, так виноват. — Что значит «сам мальчонку заштопал»?! Я тебя, уёбка, сейчас выебу насухую, а потом сам заштопаю, чтобы помнил! Милза подхватили на руки. Он ничего не видел, не чувствовал, кроме жгучей боли и выбивающего остатки воли запаха альфы, самого лучшего запаха. Милз потянулся вперёд насколько хватило сил, вжался в шею Брока и заскулил. — Потерпи, маленький, сейчас мы в больницу приедем, и тебе полегче будет. Потерпи. Альфа гладил его по плечам, спине, укачивал словно маленького и говорил-говорил-говорил такое, что он никогда ни от кого не слышал, впервые ощутив себя действительно нужным. Все три дня, пока он лежал в больнице, альфа был здесь, решал вопросы с отдельной палатой, врачами, оплатил страховку и вообще неотлучно сидел рядом, будто бы у него не было других дел, кроме как следить за чужим щенком. Но Брок следил, читал Милзу ту самую книжку, таскал из кафетерия вкусняшки и лаялся с любым, кто пытался выгнать его из палаты. — Альфа, прости меня, — нашёл в себе силы извиниться Милз, когда они ехали в такси домой. — Мне не за что прощать тебя, мелочь, а вот твой папаша огребёт за догадливость по полной. Милз вжался в сидение. Он помнил, как наказывал Килиан, отлично помнил. — Но ведь это… я уронил стеллаж, я сам поранился. Роллинз ни при чём! — Роллинз — долбоёб! — рыкнул Брок, оскалился так, что аж водитель голову в плечи вжал и скорости прибавил. — Нет чтобы везти тебя в больницу, перевязал наскоро и порядком занялся. Мудак бесчувственный. Милзу осталось только недоуменно моргать. Почему виноват отец, он ведь правильно поступил. Нет ничего важнее имущества альфы, а выходило, что Милз важнее разбитого окна и попорченных книг? — Мелочь, в комнату! — приказал Брок, сунув Милзу пакет с его вещами из больницы, а сам остался в гостиной с понуро опустившим голову Роллинзом. От гневного рыка альфы у Милза ноги подгибались, он сидел на полу рядом с дверью и тихо поскуливал, слушая, как Брок орёт, доступно объясняя, что сделал бы с Роллинзом, пострадай из-за него Милз сильнее, и это было непонятно, но так приятно. Оказалось, хорошо быть нужным и важным. — Ладно, Джекки. Надеюсь, ты понял, как обстоят дела в моей стае? Отец что-то буркнул, и всё стихло, но он почему-то так и не пришёл к Милзу, не вернулся в их комнату. Любопытство снова толкнуло на геройства. Приоткрыв дверь, Милз просочился в коридор и замер в тени, наблюдая. Альфа курил, стоя у окна. По тому, как подрагивали его пальцы, Милз без подсказок понял — злится, даже скорее в ярости, но отец при этом жив, не избит до полусмерти, как это бывало с Килианом, лишь под глазом наливалась нездоровой краснотой отметина от удара, которая завтра превратится в отличный такой фингал. Роллинз грызанул губу, с тоской глянул на спину альфы и подался вперёд, вжался в него на мгновение, сполз на колени, тихо заскулил, притираясь щекой к его бедру. — Джекки, отъебись, пока я тебе в глотку за мальчишку не вцепился. Я тебя и так простил, так что свали. — Джек, — тихо поправил Роллинз альфу, сместился чуть в сторону, заскулил громче, отчаяннее, с какой-то незнакомой Милзу просительной ноткой. Ему было не видно, что делал отец, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему звякнула пряжка ремня альфы и тот выдохнул сквозь зубы, отступив на шаг назад. — Что ты творишь, детка? Я не этот твой бывший. Не ебу за провинности, — сказал он, поддёрнул сползающие джинсы и плюхнулся на диван, откинул голову на спинку. Милз смотрел во все глаза, как его отец снова притерся к ноге альфы, боднул скулой колено, вжался лицом куда-то во внутреннюю сторону бедра, громко, со стоном выдыхая. — Де-етка! — протянул альфа, положил ладонь на голову Роллинза, погладил, словно щенка неразумного. — Что же ты творишь? Милз впервые видел отца таким, добровольно отдающим себя альфе, тихо поскуливающим от удовольствия только из-за того, что тяжёлая ладонь поглаживает за ушами, а не отпихивает в сторону. Смотрел, как, привстав на колени, он сам касается ширинки альфы, тянет язычок молнии вниз, освобождая тяжёлый, налитой злым желанием член. Как обхватывает его головку губами, гортанно стонет, вторя стонам альфы, их альфы, и заглатывает, пропуская в горло, гладит руками разведённые в стороны ноги, жмётся то к одному бедру, то к другому боком, урчит, будто бы и ему самому хорошо. Альфа, порыкивая, гладил Роллинза по голове, щекам, шее, обводил растянутые вокруг его члена губы и громко стонал. По дрожащим бёдрам, срывающемуся дыханию Милз понял, что вот-вот… ещё немного, и… Альфа завыл, долго, протяжно, откинулся расслабленно на спинку дивана и улыбнулся, впервые, наверное, за все эти дни действительно светло улыбнулся. — Дурнина ты, Джек. Нет ничего важнее стаи, запомни это, — выдохнул он. — Иди сюда, — похлопал рядом с собой. — Будем считать, что ты прощение насосал. Но больше так не делай. У нас всё по обоюдному желанию. Понял?